Сергеев М. Д. / Произведения
На сопках Маньчжурии
Сергеев Марк Давидович. Будучи студентом, призван в армию осенью 1943 года. Служил в 318-м Отдельном линейном батальоне связи Забайкальского фронта. Принимал участие в войне с Японией в 1945 году. О войне им написаны стихи.
Лето. Пицунда. Дом творчества писателей. Наши дни.
Я забежал на минутку в корпус, в прохладу его, столь контрастную с пляжной жарой. Кто-то из писателей включил телевизор, прижатый к стене, человек десять устроились в пухлых пластмассовых креслах. Набирал силу свет, что-то остановило меня, я вернулся от лифта, уставился в экран и… на целый час онемел.
Это был двадцатый фильм советско-американского сериала о великой войне, назывался он «Последнее сражение войны», и, хотя ни в одном из напряженных героических и горьких кадров я не увидел себя, всё же это была картина обо мне, о моей юности, о том, что довелось хлебнуть совершенно цивильному книгочею, пареньку из Иркутска в этом «последнем сражении». Нет, нет! Я был в кадрах, в каждом, ведь это я вместе с моим 318-м Отдельным линейным батальоном связи от пилотки до подмёток был пропитан болотной сыростью, дождём, перемешанным с туманом, и так же вытаскивал из жижи ноги в гусеничном ходу обмоток, тащил бухты тяжёлого провода – семьдесят два килограмма, и впрягался в постромки, чтобы вырвать из трясины засевший грузовик. Блестели вымытые двухнедельным ненастьем скалы, и орлы не кружили, нет, а вспархивали вдруг при близком разрыве снарядов, и автоматные очереди прочёсывали лес…
Экран погас, разошлись зрители. А память всё отматывала и отматывала годы, а на душе было неспокойно, как перед атакой. Вот уж воистину: «Война гуляет по России, а мы такие молодые!»
В начале июня, перед самыми каникулами сорок первого года, из лесу привезли саженцы. Тоненькие прутики, которым суждено стать могучими стволами, – наматывая камбиевые слои быстролетящих лет. Мы – мальчишки из десятого, двух девятых и трёх восьмых – взялись за лопаты, в суглинке, точно фронтовые защитные щели, затeмнели ямы, на брустверы падал золотистый рассыпчатый грунт. Впрочем, это военное сравнение пришло лишь сейчас, а тогда пылало мирное предвоенное солнце, синело чистое надёжное небо, стелилась у ног нежная утренняя трава, и девочки подносили к каждому из нас годовалые топольки, ставили их на дно ямы, мы снова брались за лопаты, возвращали на место прохладную землю, утрамбовывали её, поливали новосёлов ангарской водой. Растите, тополя!
И на экзаменационном сочинении многие выбрали «свободную тему» и написали, как мы через десять лет вернёмся к тополям геологами, инженерами, учителями…
Через двадцать дней нас собрала к тополям война…
Совсем недавно снесли длинное приземистое строение, стоявшее рядом с автовокзалом. В те дни в нём был горвоенкомат. Усталый военный с тремя, если не ошибаюсь, кубиками в петлицах, в гимнастёрке с расстёгнутым не по уставу воротником протёр очки, с грустной улыбкой посмотрел на нас, надел очки, бросил ещё один взгляд и сказал спокойно:
– Гуляйте, ребята. Пока подрастете – война кончится. Всё. – И для большей убедительности ещё раз: – Гуляйте!
Но вскоре вызвали повестками парней-десятиклассников. Затем девятиклассников. У меня надежды не было – в своём восьмом я был еще на два года моложе других.
Вместо девятого класса мы устремились в военные училища, открытые в Иркутске, – так сокращался путь от тыла до фронта. Но и здесь мне не повезло, комиссия не пропустила: подвели глаза.
В шестнадцать лет я стал студентом филологического факультета Иркутского университета, по вечерам вместе с лисихинскими ребятишками в оборудованном на военный лад корпусе кирпичного завода изготовлял противотанковые мины, умудрялся ещё играть в самодеятельности, по наследству принял на свои плечи огромную – восемь метров длины – и сердитую стенгазету БОКС («Боевой орган комсомольской сатиры)». Из рук ушедшего на фронт Юзека (фамилию я не помню, ибо когда я стал студентом, Юзека уже не было) газету принял Леонид Лихтарников, ныне доктор физико-математических наук, когда и его призвали – редактором стал я, при передаче мне трёх кистей, коробочки красок и нескольких ватманских листов, чудом ещё уцелевших, я сказал:
– Что ж, газета наша как мобилизационный пункт. Теперь очередь за мной.
И в самом деле в ноябре 1943 года третий семнадцатилетний редактор БОКСа снова стоял, но уже постриженный, как и положено, наголо, во дворе военкомата, и другой усталый военный, уже без грустной улыбки, выкрикивал фамилии новобранцев, и после почти каждой из них в толпе родителей, жён и любимых раздавались всхлипывания.
Провожали меня отец и второкурсница, с которой мы на шумном диспуте о форме и содержании, собравшем спорщиков с разных факультетов, так сразились, что уже не смогли расстаться и назавтра, и через месяц… Она положила в карман моей телогрейки свёрнутый туго листок, уже в дороге, у Байкала, выйдя в тамбур, я его развернул:
Буду ждать, когда ночь туманна,
В день дождливый и при луне…
Просыпаться мне трудно рано,
Если ночью ты снился мне.
А теперь вот расстаться нужно,
Да не в мыслях, a наяву.
Как без ласки,
Без нашей дружбы,
Без любви твоей проживу?
Отклонить это горе нечем.
Мой любимый, я буду ждать.
Байкал был чёрен, аспидные валы крутились у белых берегов, заваленных снегом, и эти два цвета остались в памяти навек, и строки, искренность которых несомненна, но, увы, невечна.
Не будем жалеть, что девушка нашла свою судьбу, оставим боль и горечь там, за пределами времен ушедших. Поэтому и не называю я имя её, и оставляю навек на стылом иркутском перроне 1943 года плачущей и верящей в нашу встречу…
В бесснежной Чите мела бесснежная пурга. Дикий ветер вздымал мерзлый песок, лупил им по лицам, и пока шли мы через весь город от вокзала к Песчанке, щёки наши были ободраны, точно кто-то их натирал наждаком. Мы так и шли – вагон за вагоном, команда за командой, затем выстроились на плацу, и каждую из команд, носящую номер из трёхзначного числа (впоследствии мы узнали, что это были последние цифры номера полевой почты нашей части), принял представитель части. И снова сквозь пургу на вокзал, и снова вагон – на этот раз теплушка, и снова дорога, по уже не транссибирская магистраль, а так называемая Маньчжурка…
Разъезд. Ветер, но уже со снегом. Полуторка, в которую мы весело взобрались, но встречный ветер от движения стал ещё сильнее, мы сбились на дно кузова, и лишь сержант, принявший команду в Чите, остался стоять, даже не завязав на подбородке свою краснозвёздную шапку. Офицер сел в кабину, оттуда передал сержанту большой тулуп, его кинул сержант нам и сказал, все так же улыбаясь:
– Грейтесь!
Мы упрятали под тулуп ноги, стало поначалу теплее, но постепенно сорокаградусная стужа и ледяной ветер сделали своё, мы закоченели, и когда полуторка вдруг остановилась, и офицер приказал прыгать вниз, ноги при ударе о снег звенели. Команда. И мы бежим вверх по склону, засыпанному полуметровым снегом, увязаем, торопимся, пар от нас валит, как дым от паровоза, становится жарко, и когда, уже изнемогая, мы достигаем вершины сопки, нам открывается весь гарнизон, в котором предстоит служить: казармы, склады, офицерские домики и провода, провода, провода: мы – связисты.
Карантин. Две недели первых занятий. Уставы, техника связи. Первые ямы в мёрзлом, окаменевшем грунте – это не ямки для тополей перед школой, да ещё сержант над тобой, да ещё смотрит на часы: ведь речь идёт не только о необходимой глубине, но и о необходимой быстроте. И первые воткнутые нами столбы, первые вкрученные в сосновые верхушки крюки, с намотанной на них каболкой, и первые фарфоровые, раскалённые морозом изоляторы, насаженные на эти крюки, и первые метры провода, натянутые на этих крюках.
Старшина Николай Стромилов вместо отдыха предлагает соревнование: кто быстрее с помощью крючьев заберётся на вершину столба. Надеваю крючья. Делаю крупные шаги вверх, обгоняю и Леопольда Щенникова, и моего одноклассника Алёшу Шелковникова, осталось до конька совсем ничего – два шага. Зачем, думаю я, делать два шага, когда можно один, и я его делаю. Нижний крюк вливается в столб, верхний крюк вливается в столб. И тут я понимаю, что запаса-то нет! Я не могу двинуть левой ногой, чтобы отцепить её от столба, и правой тоже. Страховочный пояс прижимает меня к столбу, двинуться ни вверх, ни вниз невозможно. Сбрасываю страховочный пояс, склоняюсь вниз, отвязываю и бросаю на землю крюк. Теперь и верхний легко выходит из дерева. Прижимаясь животом к столбу, скольжу вниз… Все уже, даже самые слабые, закончили дело, забрались к коньку и спустились на землю. Обидно. Стыдно. Говорю под общий хохот:
– Не зря Суворов учил: поспешайте, не торопясь!
В моей характеристике, пересланной из военкомата, говорилось, что я был комсоргом школы, студентом-филологом второго курса, членом комитета комсомола Иркутского государственного университета. Неудивительно, что после присяги меня избрали комсоргом 318-го Отдельного линейного батальона связи. Ежедневная строевая подготовка, казарменный быт, караульная служба, а главное – работа, работа, работа, строительство линий связи, кабельно-шестовая служба, ночные дежурства в штабе, суровая дисциплина – всё это постепенно вытравляло из наших характеров «гражданку», мы становились воинами. Но как всё же упорно держалась в нас эта самая «гражданка»!
Как-то в штаб из дивизии передали телефонограмму, которой я вызывался к шести часам на дивизионную комсомольскую конференцию.
Наш начальник штаба, тот самый офицер, что отдал нам в день прибытия свой тулуп, Василий Васильевич Мaньков, с которым у нас нашлись общие знакомые и который – чего не бывает на войне – даже знал моих родителей, снабдил меня на дорогу своими сапогами, неудобно комсоргу батальона являться в обмотках! На складе мне выдали, правда на время, белый дублёный офицерский полушубок, и на мотоцикле я отправился в расположение дивизии. Я не очень торопился, ведь прибыть нужно к шести, а был лишь полдень. Как же грохнула вся конференция, когда я явился к шапочному разбору к шести вечера, то есть к восемнадцати, вместо шести утра!
Нечего было думать о том, чтобы где-то устроиться: везде уже были расселены комсорги из частей, решил заночевать в клубе, и тут ко мне подошёл старший лейтенант, имя которого, Анатолий Шестаков, часто стояло под стихами во фронтовых газетах.
– Признайтесь, – спросил Шестаков, – вы пишите стихи?
– Как вы догадались?
– Да уж очень трудно понять, – захохотал он. И тут же предложил: – Ночевать тебе всё равно негде, пойдём ко мне. Чайком угощу.
Мы проговорили до глубокой ночи, читали друг другу стихи, но потрясённым я уехал в свою часть совсем по другой причине: в землянке Анатолия на тумбочке лежала тоненькая салатного цвета книжечка «Светлый берег». Имя автора было мне неизвестно: Вадим Шефнер. Да и понятно: книга вышла перед самой войной. Уже потом, через много лет, прочёл я в довоенном журнале «Литературный современник» разносную статью невечного критика об этих вечных стихах. А теперь по падям и сопкам я возвращался домой и твердил, твердил стихи, поразившие меня и гармонией, и чувством, и высокой гражданственностью, и проникновенным лиризмом, столь ценимым в напряжённых солдатских буднях…
Но если пулей вероломной
Жизнь будет прервана моя,
О девушке простой и скромной
В свой смертный час припомню я.
Не путая тебя с другими
Средь дыма боевых полей,
Я назову простое имя,
Твоё коротенькое имя,
Как имя Родины моей.
Стихи Вадима Шeфнера влились в мою душу, чтобы остаться в ней навсегда. Особенно, помню, затронуло меня стихотворение «Воин»:
Заплакала и стала у порога.
А воин, сев на чёрного коня,
Сказал: «Прощай. Пусть далека дорога,
Но я вернусь. Не забывай меня!»
И шла война за счастье, за свободу,
И он спешил под сень родных знамён,
И чёрный конь умчал его к восходу,
И никогда не возвратится он…
Через много лет, после знаменитого Читинского семинара молодых писателей Восточной Сибири и Дальнего Востока, мы, руководители этого форума, были разбиты на группы (как воинские команды в дни войны!) и отправились в разные концы просторной восточной земли. И вот во Владивостоке, у начала судьбы которого стоял дед Вадима Шефнера, первым из русских моряков высадившийся в бухте Золотой Рог, мы вместе с Вадимом Сергеевичем выступали в матросском клубе. Я всё хотел задать ему вопрос: почему он в книги избранных стихотворений не включает «Воина», по счёл это неудобным. И вот, после выступления пришли записки, и меня попросили прочитать ещё любимое стихотворение.
– Можно, если это будет не моё?
– Можно! – развеселился зал.
– Вот оно:
...Чертополохом проросла могила,
Забыты прежних воинов дела.
И девушка сперва его забыла,
Потом состарилась и умерла.
Но в сером камне выбитые строго
На склоне ослепительного дня
Горят слова: «Пусть далека дорога,
Но я – вернусь. Не забывай меня.
Лицо Вадима Сергеевича менялось: на нём написано было сперва удивление, затем оно стало задумчивым, словно поэт вернулся в те предвоенные годы, когда возникли в сердце его эти яркие строки, потом появилась ироническая улыбка – не критик ли вспомнился, предрекавший этим стихам забвение?
С 1965 года замечательный поэт, теперь – лауреат Государственной премии, Вадим Шефнер включает стихотворение «Воин» в своё «Избранное»…
Первые стихи о войне я написал ещё в школе. Вступительное сочинение в университет – импровизация на тему «Безумству храбрых поем мы песню» – решило мою судьбу: вместо геологического факультета, на который я просился, ректор Николай Степанович Шевцов решительно определил меня в филологи. В шестнадцать лет написал поэму «Кисет»: солдат, потерявший семью в первые же дни войны, омертвел от горя, оледенел, единственное, чем он жил – месть фашистам, захватчикам, зверям. Когда уходил он на фронт, дочка подарила ему голубенький из простой ткани кисет, вышитый ею. Вот и всё, что осталось у солдата на память о доме, о жене, о дочке. И вот сибирские ребятишки готовят подарки на фронт. И девочка-иркутянка кладёт в посылку голубенький, вышитый стебельчатым узором кисет. И он приходит на передовую, к солдату. И суровый боец, принимая из рук политрука подарок, не может сдержать слёз.
Поэма понравилась нашему профессору Марку Константиновичу Азадовскому, он рекомендовал её в альманах «Новая Сибирь», но кто-то из поэтов, кажется, Анатолий Ольхон, решил, что публиковать её не надо.
Вдруг ранней весной – открыточка из газеты «На боевом посту»: «Дорогой Мaрк, Ваши стихи одобрены редакцией. В одном из ближайших номеров мы их опубликуем. Желаю Вам успешной службы. С товарищеским приветом. Георгий Марков».
В этой истине нового мало,
Только знает каждый боец:
Если есть у разлуки начало –
Значит, есть у неё и конец.
Значит, будут когда-то мгновенья
И свиданий, и свадеб, и встреч
Тех, кто смог и в труде, и в сраженьях
В сердце верность и дружбу сберечь.
Красноармеец М. Гантваргер
Псевдоним – Марк Сергеев – появился значительно позже, когда стал я писать книги для детей.
Простое это стихотворение вызвало почту, через редакцию меня отыскали одноклассники и однокурсник Александр Баснин, завязалась переписка. Но произошло событие, которое, по крайней мере на месяц, резко изменило мою жизнь. Поваром у нас был весёлый и доброжелательный татарин Михаил Галиулин, а его помощником белобрысый, круглоголовый Лёня, фамилию которого я, увы, забыл. Был он человеком тихим, улыбчивым, наливая в солдатские котелки тощий суп из мороженой капусты с селёдкой, смущался, будто это он виноват в том, что тыловые части кормятся по урезанной третьей норме. И вот именно Лёня явился как-то ночью в казарму, тихонько меня разбудил, присев на край нaр.
– Слушай, Марк, это твои стихи пропечатаны в газете «На боевом посту»?
– Мои. А что?
– Девушка у меня, понимаешь, осталась в деревне. Добрая, ладная дивчина, да вот уже два месяца нет письма.
– Сам-то ей пишешь или только от неё ждёшь?
– Пишу, пишу, – заторопился он. И вздохнул.
Сон уже отпустил меня, хотя вырываться из него после тяжёлого дня было сложно, на всю жизнь осталась на душе тревога и неуют старшинского: «Подымайсь!» Я слушал Леню, думая, что он пришел посоветоваться со мною. Но он пришел, оказывается, с просьбой:
– Слушай, раз уж так складно писать умеешь, напиши ей стихи от меня. Скажи, что трудно солдату жить в неведении… И что люблю её, как раньше. Напиши, Маркуша, а?
– Как звать девушку твою?
– Зоя.
– Ну ладно, беги. Утро вечера мудренее.
Спать почему-то не хотелось, я начал рифмовать – Зою с грозою – это, естественно, о силе её взора, с лозою – это, понятно, о её стане, и о том, что солдату, затерянному в коловерти войны, невыносимо хочется верить, что девушка его ждёт и любит…
Утром Лёня переписал стихи, и солдатский треугольник полетел в дальнюю деревню, в третью избу от краю, к незнакомой мне и любимой Лёней девушке Зое, в её будничную колхозную жизнь, в её каждодневные дела.
Недели через две я был «разводящим» своего отделения: мне вручался большой котёл, в котором была норма соевого концентрата – всё, что полагалось на отделение. Я осторожно нёс котёл, чтобы не споткнуться, не дай бог, и не вывалить пищу благодатную на пол. Сунул ложку, чтобы разложить в солдатские котелки кашу, и ахнул: концентрата было больше, чем обычно. После обеда сунулся в окно: Лёня мне улыбнулся и сказал:
– Понял, Маркуша? Попозже вечером приду.
Конечно, понял! Ещё бы не понять, когда моего гонорару за стихи досталось всем нам по целой столовой ложке дополнительно!
После отбоя Лёня принёс письмо. Девушка просила прощения за долгое молчание, на то были причины: много работы, ведь все мужики в армии, заболела мать, стало быть, на Зою легла ещё забота о малолетних сестрёнках и братишке. Ко всему – чуть не пала от бескормицы корова, единственная надежда семьи в голодные предвесенние месяцы. «Буду писать каждую неделю, – обещала Лёнина подружка, – твои стихи мне упали прямо на сердце».
– Ну, – сказал я, – каждую неделю – это перебор. Трудно каждую неделю. Но пусть и в две недели раз…
Так и ушёл с лицом озарённым и счастливым. А я лёг, и мысли мои перенеслись в деревеньку среди снегов, озаренную луной, озвученную собачьим лаем, скрипом полозьев, женскими голосами…
Тут кто-то взял меня за плечо и спросил:
– Маркуша, это ты Лёньке стихи придумал?
– Ага, – проворчал я, возвращаясь из сонной дали в сырость полуземляной казармы. – Я. А что?
– Мне напишешь?
Я удивился. Ну Лёня – молодой парень, а это был старшина, призванный на службу до войны вон когда. И ему для девушки нужны стихи? В семнадцать лет даже тридцатилетние кажутся пожилыми, а старшина был к тому же постарше. Оказалось, стихи нужны для жены. Её звали Таня…
К Тане пририфмовалось «прощанье», «свиданье», «ожиданье», письмо, из которого выпархивали горячие рифмы и нежные слова, полетело через просторы и вернулось ответной искрой, согревшей душу солдата.
И началось… Только умение хранить военную тайну не даёт мне возможности сказать сейчас, сколько было написано стихотворений, посвящённых Жене и Варваре, Наталье и Анфисе, Людмилам, Еленам… Удержался от просьбы лишь высший офицерский состав. По-моему, они сами умели писать стихи. И все получили ответы, и все, пусть ненадолго, были счастливы. Только мне прилетела из Иркутска та самая весточка, о которой лучше не вспоминать…
…Впрочем, она осталась ведь навсегда на промороженном иркутском перроне 1943 года…
Великое стоянье на востоке –
солдаты на войне и вне войны,
не ветер страшен, не мороз жестокий,
а напряженья бешеные токи:
границы, как металл, раскалены.
Бой не гремит. В тумане сопки тают,
в бурьян ложится ранняя заря.
Но вражеские пули долетают –
и похоронки пишут писаря.
В стволы орудий досланы снаряды,
удара ждёт в патроннике патрон:
чем яростней бои под Сталинградом
тем жёстче напряжение сторон.
Здесь тоже фронт. Нас Родина сплотила.
Сигнал тревоги каждый час на дню.
Мы здесь стоим, как мощная плотина,
дорогу преградившая огню.
«В годы войны Советского Союза против фашистской Германии японские империалисты сосредоточили крупные силы на территории Маньчжурии и в Корее, ожидая благоприятного момента для нападения на СССР и отвлекая до 40 советских дивизий с советско-германского фронта. Это было прямой помощью фашистской Германии и грубым нарушением договора о нейтралитете, заключенного между СССР и Японией в апреле 1941-го». (Советская историческая энциклопедия. М., 1963, т. 3, столбец 106).
Я помню этот апрель и не сходящее со страниц газет имя японского дипломата, прибывшего в Москву на переговоры: Йогосуки Мацуока. Он улыбался, заверял нас в дружбе и расположении, в желании мира. Через много лет я прочёл, что 27 июня 1941 года, через три месяца после заверений в нейтралитете, министр иностранных дел Японии Йогосуки Мацуока произнёс: «Мы думали прежде действовать против Юга, а затем уже против Севера… Сейчас от этого следует отказаться. Правильнее будет, если мы повернём на Север и продвинемся хотя бы до Иркутска».
Связисты-телефонисты узнают друг друга по голосам.
Во время ночных дежурств в штабе, когда засыпают гарнизоны, одни телефонисты да часовые несут свою вахту: нервы армии неустанно напряжены. Но по этим нервам течёт кровь, молодая кровь, горячая, и, закончив передачу шифровок и ответов на срочные вопросы, солдаты урывают минутку для себя. Таинственный «Коршун» оказывается младшим сержантом Марком, за позывным «Соловей» открываются сержант Маша, Маша Черкашина, или Люба Семёнова… Им суждено привыкнуть друг к другу, всё друг о друге знать, иногда даже и обменяться письмами и фотографиями. Но чаще всего они оставались друг для друга лишь голосами, летящими сквозь пространство и время.
Девятого мая сорок пятого года Маша Черкашина нашла меня на рассвете. «Соловей» с низким грудным контральто пропел мне песнь в одно слово, но слово это было святым и горячим – «Победа!» Я не сразу поверил Маше, тогда она сказала: «Включаю радио». Я услышал голос Левитана, радостную музыку, в состоянии аффекта выскочил в чуть теплящийся рассвет и выпустил пол-автоматного диска в небо.
…Снизу от офицерских домиков бежал взволнованный Василий Васильевич Маньков, на ходу застёгивая пояс. Наш взводный лейтенант Тетенев, наш комроты старший лейтенант Беляев… Подбегая ко мне и узнав в чём дело, каждый вырывал из кобуры пистолет и на радостях палил, потом солдаты, потом уже мы все в строю. А за горою палят, а за другой – стрельба, а за третьей… Солнце в тот день взошло раньше обычного.
Шестого августа того же сорок пятого года мы говорили с Машей в последний раз. Их полк связи был более осведомлен, чем наш батальон, о разного рода переменах, и Маша намекнула мне, что «Соловей» улетает так далеко, что ему уже ко мне не пробиться через путаницу проводов, да что и цыганка мне назавтра нагадала большие перемены. Всё было точно, двадцать третий полк, где служила Маша Черкашина, был отправлен в Монголию, наш батальон, как и многие части на Маньчжурке, в ночь на седьмое августа подняли по тревоге. Тяжёлый марш-бросок к границе, с полной выкладкой, со скатанными в кольцо шинелями на плечах, по каменистым прыгающим с горы на гору забайкальским дорогам, с песней, с усталостью, когда ты идёшь и в то же время спишь, и просыпаешься лишь тогда, когда сбился с шага. Натолкнулся на впереди идущего или следующего за тобой в шеренге, открыл глаза, сто шагов прошёл осмысленно, и снова усталость берёт своё. И всё-таки идёт солдат, идёт, вопреки всему. Что его остановит?
Через месяц, десятого сентября, шёл я по торговой улице Чанчуня, похрустывая только что выданными мне взамен обмоток новенькими сапогами, довольный, что получил увольнительную и пригласительный билет на концерт, который давал японский театр «Кабуки» в честь советских воинов.
Впереди, обнявшись, идут три девушки в военной форме, лихо сидят на них чуть скошенные пилотки, гимнастерки отутюжены до нестерпимой гладкости. Девчонки едят мороженое, далеко отставляя руку с двумя вафельками, между которыми зажат холод, чтобы не посадить пятно на одежду. И смеются, и о чём-то оживлённо говорят. И вдруг что-то меня остановило, волнение нахлынуло, и я не по-уставному громко крикнул:
– «Соловей»! Маша!
Связистки повернулись, с любопытством глядели, как Маша бросилась ко мне:
– Марк?! Девочки, это Марк! Вы же его знаете по голосу.
На концерте мы сидели вместе. После второго отделения я получил задание от командира части, мы попрощались с девушками. Вышло, что навсегда.
Но я забежал вперёд. К этому радостному дню в Чанчуне нужно ещё было прийти. Живым.
А пока мы стоим на травянистой поляне над Аргунью. Небо застегнуто на все пуговицы, тяжёлые тучи вот-вот разразятся дождем. Миллионы комаров в преддверии ненастья набросились на нас с ожесточённой яростью, словно всю жизнь ждали этого часа. Курить нельзя, зажигать костры нельзя: объявлена война, та самая, которую назовут в семидесятые годы «Последним сражением войны». Между тем Япония располагала семимиллионной армией, флот её имел пятьсот кораблей, авиация – десять тысяч самолётов. В Маньчжурии, на территорию которой мы должны были с минуты на минуту вступить, форсируя Аргунь, стояла хорошо обученная и отмобилизованная Квантунская армия, многочисленные дивизии, были созданы мощные укрепрайоны, выгрызены изнутри горы, сооружены непробиваемые доты…
Девятого числа мы форсировали Аргунь.
Отдельный линейный батальон связи, по статусу приравненный к полку военного времени, по задачам – дающий связь штабу Забайкальского фронта с передовой. Шестовики и телефонисты в пекле боя, литейщики вдоль дорог и в селениях восстанавливают проводную связь под прицельным огнем снайперов.
Первые километры проходим спокойно, противник бережёт силы, оттянув свои передовые части в укрепрайоны. Ночью, дежуря по связи, ловлю подпольную русскую радиостанцию «Отчизна». Вот, по памяти, текст: «Господа Оболенские, Куракины…» Ещё несколько хрестоматийных старых дворянских фамилий. – «Годами, десятилетиями мечтали мы вернуться на родину, в незабвенную и любимую нашу Россию… Вы слышите меня, господа? Родина сама вышла нам навстречу. Сделаем же всё, чтобы ратный путь её был легче…»
В деревне Хаке, после ночного боя, останавливаемся в домике рядом с церковью. Молодой русский священник, тридцать два года. Ом говорит мне за вечерним чаем: «Старики вас ненавидят. Молодые – ненавидят стариков за то, что они лишили их родины».
Через много дней в Харбине, в городском театре, на спектакле «Не в свои сани не садись», в фойе я вдруг почувствовал себя совсем в России. Как в сороковые годы в Иркутске, и здесь в антрактах ходили по кругу, объединяясь по нескольку человек, разговаривая, обсуждая спектакль. На стенах – фотографии артистов… Навстречу группа совсем молоденьких харбинцев – парни и девушки, они выбрались из кольца, взялись под руки, и пошли нам наперерез.
– Здравствуйте!
– Добрый вечер.
– Почему вы с нами не разговариваете? Считаете за врагов? Разве мы виноваты, что родились на чужбине?
Первые убитые. В селении Ключ Сыльгирджи походный госпиталь.
На чужой стороне,
У Ключа Сыльгирджн,
Возле стыка больших дорог
Русский воин в нерусской земле лежит –
Молодой паренёк.
Возле стыка дорог,
Где стоял медсанбат, –
Всю ночь напролёт стонал солдат.
Двое бились со смертью
В предутренний миг
У Ключа Сыльгнрджи,
Умирающий воин и врач-фронтовик,
Что многое пережил.
Он сестёр отослал,
Он остался один –
На столе умирает сын.
Зубы сожми,
Плакать не сметь!
(Виски обожгла седина…)
На этот раз победила смерть –
Двоих победила – одна.
Хоронить паренька
Вышел весь батальон.
Отец лишь прийти не смог:
С новой смертью сражался он,
Другому парню помог.
Когда опускали в могилу гроб
(Он осколок из раны извлек),
Когда звучал прощальный салют
(Жизни затеплился огонёк),
Замер врач на пять минут,
Отдавая отцовский долг,
Русский воин в нерусской земле лежит –
Был войной сражён паренёк
На чужой стороне,
У Ключа Сыльгирджи,
Возле стыка больших дорог.
9 августа 1945 г.
Все стихи, что помещены в этих конспективных записках о войне, написаны мною в 17–19 лет, приводятся без изменений из старых блокнотов времен войны. Они – своеобразный, пусть и несовершенный дневник событий, других дневников я не вёл.
9 августа мы двинулись на главный укрепрайон Хайлар.
Узкая дорога вдоль гор, она охватывает подножья, петляет, перепрыгивает реку Хайлар по узкому мостику. В дотах, за камнями, за выступами скалы снайперы, которые точно и методично бьют по машинам у самой кромки берега. Замирает навек шофёр, машина упирается в высокий обрывистый склон, ревёт мотор, но камень не одолеть, и развернувшийся неуправляемый грузовик запирает дорогу. Едва его уберут – снайперы снова открывают стрельбу.
Атака на Хайларские укрепления. Дежурю по связи, дублирую команды. Связь сложна, движение армии до Хайдара было стремительным, моторизованные части ушли вперёд, пехота пытается выбить японцев из укрепрайона. Сложные метеоусловия, горная местность не даёт радиосвязи работать в полную силу, по проводам команды штабов дублируются связистами, ночами камикадзе распарывают ножами офицерские палатки и палатки связистов, бесшумно закалывают спящих. Окрик. Выстрел. Камикадзе убит. Но утром часть будет хоронить своих ребят. Устрожаются караулы, ужесточаются атаки на Хайларские сопки. Дублирую команды генерала Краснова. (В книгах о войне на востоке искал я такую генеральскую фамилию – не нашёл. Может быть, фамилия эта запомнилась мне неточно, зато отчётливость приказа, сдобренная крепкими словами, действующими безотказно, и до сих пор звучит в моих ушах.)
– Авиация (называется отряд). Направление (называются высоты под Хайларом). Вылет в 7.00. Ясно (та-та-та!). Повторите (та-та-та!).
Ровно в семь над сопками кружат самолеты, летит, визжа, их бомбовый груз на темные вершины, огонь вздымается в небо, словно забил с неимоверной силой новый вулкан. Тишина. Слышно, как осыпаются камни.
И едва тишина эта заполнила рассвет – новый приказ:
– Артиллерия (называются батареи). Сорокаминутная артподготовка. По врагам нашей родины! В 7.58 (та-та-та) доложить!
Потом – «катюши». Ослепительно разрезают серый воздух пылающие снаряды, горят склоны, трава, деревья, камни.
И тогда звучит сигнал атаки, матушка-пехота берёт склоны, забрасывает гранатами доты. И уже, кажется, мёртвые, искорёженные снарядами, бомбами, ракетами горы оживают, из дотов бьют пулемёты, атака, закрепившая часть склона, откатывается, потому что в тылу у солдат начинают работать замаскированные и молчавшие до норы огневые точки.
Отбой. Артподготовка. Самолёты. «Катюши». Всё сначала.
Вечером – боевой листок. Солдат передовой части повторил подвиг Александра Матросова…
Смерти была пожива,
Смерти была работа –
Батальон уложила
Группа, засевшая в дотах.
Но командир батальона
Крикнул: «Вперёд! За Россию!»
Встали на бой с бетоном
Мёртвые и живые,
И враги захлебнулись! …
Повар беззвучно плакал:
Шесть человек вернулось.
К обеду. После атаки.
10 августа 1945 г.
Передовые части уже вошли и оставили Хайлар, двигались напористо, переливали бензин из подбитых машин, вперёд, вперёд, вперёд. А мы всё ещё были в Хайларе, сдерживая запертые в подземных убежищах силы, чтобы не ударили они в тыл наступавшим. Наконец, приказ – обойти Хайларские горы, двигаться вперёд. Связисты нужны были там.
Но что же было дальше?
Об этом я прочёл уже в наши дни в вышедшей в Воениздате в 1971 году книге полковника доктора исторических наук Леонида Николаевича Внотчеико «Победа на Дальнем Востоке»:
«В укреплённом районе противник продолжал оказывать упорное сопротивление. Попытка 94-й стрелковой дивизии после захвата Хайлара (его гарнизон насчитывал свыше шести тысяч человек. – М. C.) с ходу атаковать врага, засевшего в Хайларском укрепленном районе, окончилась безрезультатно.
Тогда было принято решение создать достаточно сильную группу войск, на которую и возложить задачу ликвидации японского гарнизона в Хайларском укреплённом районе. В эту группу вошли 94-я и 293-я стрелковые дивизии, 1-я и 2-я артиллерийско-пулеметные бригады, а также пушечный, гаубичный, миномётный большой мощности полки и танки усиления.
Группу поддерживала бомбардировочная авиация.
Была проведена тщательная разведка японских укреплений, созданы штурмовые группы, спланирован артиллерийский огонь на разрушение долговременных сооружений и поддержку пехоты и танков. Войска приступили к ликвидации вражеского гарнизона».
О завершении операции мы узнали гораздо позже, когда со стороны Хайлара вдоль дороги двинулись многокилометровые цепочки китайцев. Впереди обязательно шёл старик, держа в руке красный флажок, за ним в затылок сто-двести человек разного пола и возраста, одетых убого, суровых, радостных, задумчивых, потерянных, измождённых. Шествие завершал тоже человек со спасительным красным флажком. Это были жители разных провинций Китая, согнанные сюда государством Маньчжуо-Го, японской военщиной. Это их руками были выбиты внутри гор убежища, подземные ходы, склады для оружия и боеприпасов. Чтобы никто из узников не выдал секрета, их уничтожали…
Вчера к нам пришёл китаец один.
Сед, худощав и стар.
Сказал он: «Нипонза Хайлар ходи.
Нипонза ходи Хайлар…»
Мы накормили борщом старика,
Чаем поили густым.
Мы знали: там, где шумит река,
Встретят врага посты.
Дальний выстрел ночь расколол:
Лазутчик от нас не ушёл.
Рис он взращивал тридцать лет.
Тридцать лет он не пробовал риса –
Гаолян, кукуруза, чумиза
Для китайца обед.
Тридцать лет он не пробовал риса.
Был отец его рикшей.
Постромки надев,
От рассвета до ночи возил он японцев,
И домой приносил он
Не деньги, а гнев,
Да следы от ударов на чёрной спине,
Загрубевшей от ветра и солнца.
Сын китайца в Хайларе сопки долбил,
Для японцев он строил доты,
И за это большою наградой был
Одарён, завершив работы:
Чтоб он тайны не выдал,
Чтоб он клятву сдержал,
Капитан Мусодиро его расстрелял.
Рис он взращивал тридцать лет,
Тридцать лет он не пробовал риса –
Гаолян, кукуруза, чумиза
Для китайца обед.
Как же может поверить
Старик-слепец,
Что несчастьям бывает конец…
Повар, дай-ка китайцу побольше рису!
Хайлар. Август 1945 г.
Да, были такие встречи и такие разговоры, но чаще всего из движущихся параллельно войскам по обочинам дороги бесконечных лент китайских крестьян, возвращающихся домой, мало кто выбегал, все держали строй и дистанцию, все по большей части были задумчивы и сосредоточены на своих внутренних переживаниях.
Прежде чем расстаться с Хайларом – ещё один эпизод.
На весь наш батальон связи была одна полуторка. Её шофёр Костя Козинцев, широколицый с хитрющими глазами, с высоким лбом, на который сбивались короткие волосы, был человеком изобретательным, неутомимым, но одному всё же было трудно справляться с заботами части: доставка имущества связи при постоянно и динамично меняющейся дислокации рот, получение продуктов на складах, доставка их к пунктам питания, тоже постоянно перемещавшимся, выполнение ещё массы других важных обязанностей, заставляли его обмозговать одну несложную, но заманчивую операцию. С ней он и пришел к начальнику штаба Манькову. Дело было простое: на улицах Хайлара стояло множество брошенных «студебеккеров» и «шевроле», нужно было выбрать машины поновее, в крайнем случае снять для запаса шины с других, искорёженных снарядами, доставить машины в расположение батальона и посадить на них ребят, которые знали шофёрское дело (ещё там, во время нашего стояния в Забайкалье, в части была организована учёба толковых, влюблённых в технику ребят).
Город, казалось, вымер. Ветер гонял по улицам разноцветные бумаги, зияли выбитые залпами окна. Под ногами хрустела осыпавшаяся облицовка стен. Вдоль тротуаров стояли машины и велосипеды, на дверях магазинов были спущены металлические жалюзи.
На просторной площади облюбовали мы «студебеккер», Костя проверил, есть ли в баках бензин, перочинным ножичком с полусотней лезвий он умел завести любой марки машину, чуть покопавшись в стартере. И мотор заработал, но едва Василий Васильевич Маньков забрался в кабину, а мы – трое солдат – в кузов, как из одного – неясно, какого здания, выходящего на площадь, грянул выстрел. Пуля пробила ветровое стекло, совсем так же, как в первый день атаки на Хайларские сопки. К счастью, Костя остался цел. Мы выпрыгнули, спрятались под машину, заняв круговую оборону, как и полагалось в незнакомом городе, потому что камикадзе могли спрятаться везде, более того, передвигаться с места на место. Костя заметил, откуда ударил второй выстрел, пробивший шину, и стал точно, прицельно бить в точку, где запрятался противник. Я и не знал, честно говоря, что Костя мог быть не только шофёром, а и таким отличным снайпером.
С противоположной стороны улицы раздалась автоматная очередь, и над бурьяном, затянувшим кювет, взлетел и шлепнулся на асфальт петух, он затрепыхался, вздрогнул и затих рядом с машиной. Мы стали отвечать автоматными очередями, пули цокали о бетон, отскакивали от стен.
Костя же, обозлённый неудачей, решил доконать снайпера, не давал тому выставить из окна ствол. Нас, несомненно, сожгли бы вместе с машиной, потому что метрах в двадцати от нас взорвалась граната, видимо, тому, кто бросал её, не достало силы перебросить её через площадь. Но он мог дворами подойти и поближе, мы-то не могли высунуться из-под «студебеккера».
И тут на площадь вышла тридцатьчетвёрка. Опытный танкист понял, видимо, ситуацию. Снайперы замолкли. Костя рванулся к танку, махая рукой. Но не дождавшись его, танк развернул орудие, чуть приподнял ствол, и снаряд, угодивший в открытое окно, взорвался внутри комнаты, целый этаж небольшого дома осел, прикрыв собой камикадзе.
Остальные примолкли. Мы под защитой танка перебрались в другую машину, улеглись в кузове, чтобы не мозолить глаза другим «смертникам», и Костя рванул машину с места.
Любопытно, что за руль новых машин садились другие солдаты. Костя же оставался верен своей полуторке до последнего дня войны.
Ещё продолжалось методическое, напряжённое выкуривание противника из Хайларских сопок, а командующий связью Забфронта полковник Тихонов отдал приказ нашему батальону идти на стык 36-й и 39-й армий, наладить связь взаимодействующих частей в районе Мэндэхе и Бухэду.
Степь перерезали высокие длинные насыпи, точно когда-то здесь шла железная дорога, потом рельсы и шпалы сняли, и многокилометровые валы поросли травой. Это были знаменитые валы Чингисхана, насыпанные руками его воинов, – рубежи наступления и обороны.
Там, где войска Чингисхана
Соорудили вал,
Вместе с ночным туманом
Сделали мы привал.
Там, где в былые годы
Монголов стоял шатёр –
Под чужим небосводом
Мы разложили костёр.
Полуночным грустным часом
Пел помкомвзвода басом
Про свой забайкальский дом…
Полуметровая насыпь
Освещена огнём
Завтра ветер-проныра
Развеет костра золу…
Шарик лиловый мангыра
Качается на валу.
I4 августа 1945 г.
Юность всё-таки удивительная пора жизни, когда душа, не обогащённая, но зато и не перегруженная житейским опытом, воспринимает окружающее без страха, отважно и просто, легко переходит от настроения к настроению, от чистого тона к полутону, от радости к печали. Сейчас, приведя стихотворение элегическое, но чисто зарисовочное, я подумал: ежели бы сейчас, прожив большую часть своего жизненного круга, оказался я там, на валу Чингисхана, в ожидании предстоящей тяжёлой операции перед новым укрепленным рубежом, приметил бы я пушистый цветок дикого лука на тонком жёстком стебле, думал ли столь неглубоко и просто о вечности, о связи времён, соединившей вдруг встречное движение орд чингисхановых на запад и наше движение на восток? Не показалось ли бы мне знаменательным, что я, связист, соединяю эти времена несусветные и несусветные пространства тоненьким проводом своей жизни? Нет, мы пели, сидя у костра в первый вечер, пили саке и говорили о доме…
А ночью новый приказ – немедленно перебросить роты связи на передовую линию огня.
Война эта, последняя часть Второй мировой войны, была явлением оперативного военного искусства, где судьбу тысяч солдат решала динамичность разработанных операций: расчленить Квантунскую армию, не дать ей соединиться с основными войсками, развить скорости наступления неимоверные – пятьдесят, восемьдесят, сто километров в сутки, выбрасывать в тыл или в место, где возможно соединение разобщённых предыдущим сражением дивизий, авиадесанты. И связь уж тут была воистину нервами фронта.
На машины погрузили лишь самое необходимое, людей, офицеры сели в кабины – теперь машин у нас было несколько, и, сверившись с картой, командир – капитан Синицын – приказал сразу взять большую скорость, не отрываться, через определённое время выключить фары, освещая путь лишь подфарниками. Батальонное имущество, штабные чугунные ящики с военными документами, походные кухни, продукты – всё это должно было быть переброшено утром, вторым рейсом машин. Но главное – поскольку предстояло ротам раздробиться, каждый солдат был занят точным и важным заданием – с нами у вала Чингисхана осталось знамя части, часовые, охраняющие его. Три часовых, два повара, аппарат штаба – вот и все силы, оставшиеся, казалось, в безопасном месте, в тылу, хотя и не столь далёком от фронта. Однако война эта была особенная, и было бы странным, если бы складывающиеся и мгновенно меняющиеся ситуации оценивались лишь нашим командованием, японцы ведь были на освоенной ими территории, многообразно подготовленной к наступательным и оборонительным боям. В Квантунской армии в числе других родов войск была целая бригада (не рота, не полк, не батальон – бригада) «смертников» камикадзе, которые ценой своей жизни зарабатывали правительственное пособие осиротевшей семье, которые были, кроме того, хорошо обучены, озлоблены против нас уже хотя бы тем, что они – «смертники», и потому беспощадны.
…Едва отшумели моторы и заглохли в отдалении, едва наступила тишина, такая, что, кажется, было слышно, как шумят, разрезая атмосферу, падающие августовские звезды, как из-за вала, с его вершины грянула в нашу сторону автоматная очередь, за ней – вторая, отдельные выстрелы. Я был старшим в нашей группке, в «высоком» звании младшего сержанта, поэтому приказал всем укрыться за металлическими кухнями, залечь за чугунными, набитыми бумагами штабными ящиками и молчать. В кухне загасили огонь, притихли, двух человек послал на фланги – получилось вытянутое кольцо, дающее возможность вовремя услышать движение с любой стороны, а то, что противник постарается отправить бесшумных камикадзе в нашу сторону – мы не сомневались. Отсутствие с нашей стороны ответного огня должно было убедить их, что мы приготовились к встрече, поэтому они должны были действовать осторожно. Вот и всё, что успел я подумать. Миша Галиулин первым услышал шорох и разрядил в темноту автомат. Дальше уже трудно определить, как и что произошло, потому что действовали во тьме, каждый сам по себе, понимая лишь, что после выстрела нужно немедленно менять место, переползать, двигаясь то вправо, то снова вправо, то влево, если возможно – от места укрытия к другому. Кто-то, это уже стало видно утром, успел отрыть ячейки: усилия сержантов, заставлявших нас долбить ямы под столбы на скорость, обернулись добром.
Машины обратно спокойно ехали с яркими фарами, едва первые их жёлтые огни прорезались со стороны Бухэду, выстрелы смолкли, мы, предупредив шофёров, что нужно немедленно погасить свет, выждали ещё короткое время и стали грузиться. Взглянуть по сторонам было некогда, правда, кто-то из ребят всё же сбегал на вал, кроме стреляных гильз и помятой травы, в одном месте со следами крови, он ничего не увидел.
Окреп рассвет, и мы двинулись на передовую.
Втягивались в предгорья Большого Хингана.
Шли пешком, неся на себе тяжёлый груз; машины, вскарабкавшись на вершины, оказывались в болоте, разгружали с них имущество связи, бухты провода, ящики с крючьями и изоляторами, полегчавший грузовик пытались вытолкнуть, наконец, впрягались в привязанный к крюкам канат, навалились всей ротой, машина нехотя вылезала из трясины, снова сбрасывали на неё ящики и бухты, снова двигались от перевала к перевалу под неперестающим проливным дождём. Уже никто не сушился у костра, а грел спирт, который смешивали мы в чайниках с водой и то и дело тянули из носика противную, но греющую жижу. Застревали в болотах танки, орудия, лишь одна полуторка Кости Козинцева словно имела крылья. Он умудрялся пройти там, где никто не мог и предвидеть, и только раз случилась с нами беда: на третьи или четвертые бессонные сутки Костя задремал за рулём, машина наша опрокинулась, упершись верхом кабины в грязь. К счастью, мы все отделались лишь ушибами.
Фары,
фары,
фары,
Колонны машин петляет в ночи.
Там –
внизу –
Степи в пожарах,
Здесь –
По скалам шарят лучи.
Влево –
Кустарник сплетается густо,
Напрасно –
Обрыва мрак,
Может быть. Там,
Где чуть вздрогнул кустик, –
Враг!
Может быть, там,
В полосе тумана,
Спряталась смерть и ждёт,
И в отрогах Большого Хингана
Нет дороги вперёд!
Снова разрывами мрак встревожен –
Пятиминутный ад! –
И внезапно зорче и строже
Стали глаза солдат.
Кто-то напевом мелодии старой
Гонит тревогу прочь…
Фары,
фары,
фары…
Ночь…
15 августа 1945 г.
Город Чжаланьтунь, куда мы вошли после беспримерного марша через Большой Хинган, размяк от непогоды, но встретил нас солнцем, вставшим как добрый знак над прудами. Дрожали под ногами солдат висячие мосты для любителей острых ощущений: каждая дощечка на них была прикреплена столь подвижно, что ходила под ногами, и создавалось впечатление, что идешь ты по настилу, который вот-вот развалится. Город излучал аромат ханжи или ханчина – крепкого хмельного напитка типа водки, только пряного, который на местном заводе изготовлялся из кукурузы, чумизы, гаоляна. Местные жители его чуть-чуть подогревали и пили маленькими чашечками из фарфора, похожими на нашу детскую посуду. Пока уходили японцы и входили мы, чжаланьтуньцы не растерялись, они разгромили спиртзавод и, видимо, носили ханжу в ведрах, щедро плеская пряную жидкость на улицы.
– Аж закусить хочется! – сказал Костя Козинцев.
Бои под Цицикаром – крупной узловой станцией. Здесь погрузка на поезда, тяжёлый узел между Ванемяо и Таоанью, где было расположение войск Маньчжоу-Го, японских войск и довольно прочных укреплений противника. Здесь давали связь наши ребята.
Второго сентября стояли мы в маленьком глинобитном городке Тайлай. Утром разнеслась весть о безоговорочной капитуляции Японии, днём на центральной площади сдвинули в ряд несколько грузовиков с откинутыми бортами, их устелили досками, покрыли коврами и получилась сцена.
Меня привлекли к подготовке концерта, я выступил на нём с рассказами Зощенко, спел какую-то только что сочинённую песню. Едва сошел я с этой импровизированной эстрады, кто-то положил мне руку на плечо:
– Идём со мной, младший сержант.
– Куда?
– Начальник гарнизона подполковник Козлов тебя требует.
– Сейчас, доложусь в штабе.
Я предупредил Василия Васильевича Манькова, что должен отправиться к начальнику гарнизона, мой начальник штаба забеспокоился было, но старшина без тени улыбки сказал:
– Война кончилась, чего теперь начальства бояться!
Василий Васильевич захохотал, и мы со старшиной отправились к стоящему в конце площади особняку из белого или желтоватого кафельного кирпича. Постучались. Старшина втолкнул меня в ярко убранную комнату, стол был завален бумагами, стояли бутылки сакэ и какого-то красного вина, лежали яблоки.
– Привет, Марк! – протянул мне руку широкоплечий плотный подполковник, – и мы радостно обнялись: это был Сережа Козлов, мой одноклассник, прибывший к нам в Иркутск с эшелоном эвакуированных из Смоленска и первым из нашего класса призванный в армию. Для него эта восточная война была второй – на первой он хватил лиха, ведь юным лейтенантом принял он первый бой уже в сорок втором году.
Ах, каких чудес не придумывает жизнь! Узнав, это, наш начальник штаба тоже иркутянин, Серёжа, простите, подполковник Козлов, отправил за ним вестового. И в первый раз за наши армейские годы мы сидели в мирном доме на краю земли и вспоминали Иркутск, наших друзей и свою школу.
Я стоял у школы 23 февраля 1946 года – в день Советской Армии вернулся я в родной город, в университет, проехав через всю Маньчжурию от Чанчуня в товарнике, везущем имущество связи, вытерпев в пути приключения, которых хватило бы не на одну приключенческую повесть, затем, получив аттестат и другие документы в месте нашей прежней дислокации, на крыше вагона, исхлёстанный февральской бесснежной, лупящей поднятыми в воздух камнями пургой добирался до Читы. Попасть на поезд до Иркутска было невозможно, тем более, что с крыш здесь снимали. Тогда мои читинские однополчане, демобилизованные вместе со мной, те самые ребята, которым некогда писал я стихи для невест, увезли меня в Читу Первую, к месту погрузки демобилизованных, взяли за руки и за ноги и перекинули через головы толпящихся у раздвинутых дверей пульмановского вагона мужиков. Я упал на чьи-то спины, головы, руки, но крепкий солдатский мат поддержал меня, не дал плюхнуться на пол и зашибиться. Следом летел мой вещмешок.
…На 8-й Советской, у нашей школы, а теперь госпиталя, я остановился, потрогал стволы подросших топольков, посаженных нами пять лет назад. Уже позже узнал я, что мой одноклассник Женя Монастырёв погиб, Толя Халябин вернулся покалеченный, а Валя Кишкин уже дома умер от ран. Я трогал топольки, посаженные ими, и думал о том, что вот они – живые памятники нашему детству, нашей опалённой войной юности.
Только через одиннадцать лет мне хватило силы написать об этом стихи:
В тени их
скрыта школьная ограда.
Они следят
с улыбкой
за тобой.
горнист из пионерского отряда,
так мастерски владеющий трубой.
Нас кронами укрыв,
как шалашами,
они шумят
под вешнею грозой…
Послушай:
я их помню малышами.
обыкновенной
тоненькой
лозой.
Послушай:
в небе стыд рассвет белесый,
проткнула землю
первая трава, –
за ручки,
важно.
приведя из леса,
их посадили мы –
десятый «A»
И ночью,
после бала выпускного,
мы поклялись
сюда опять прийти.
...И вот
мы к тополям
вернулись снова,
но впятером
из двадцати шести.
Горнист
из пионерского отряда,
послушай:
клятв никто не нарушал.
Ты родился,
должно быть,
в сорок пятом сорок
и, значит,
сорок первого не знал.
А в том году
схлестнулись
с силой сила,
стояла насмерть
русская земля.
За тыщи вёрст
разбросаны могилы
тех,
что сажали
эти тополя
Но,
будто бы друзья мои –
солдаты,
стоят деревья
в сомкнутом строю,
и в каждом я,
как в юности когда-то,
своих друзей приметы узнаю.
И кажется,
скажи сейчас хоть слово
перед шеренгой тополей живой –
и вдруг
шагнёт вперёд правофланговый
и в трауре
поникнет головой.
Как требуют
параграфы устава,
начни
по списку
называть солдат:
– Клим Щeрбаков! –
И тополь –
пятый справа –
ответит
– Пал в боях за Ленинград!
– Степан Черных! –
И выйдет тополь третий.
– Матвей Кузьмин –
Шагнет двадцать второй…
Нас было
двадцать шесть
на белом свете –
мы впятером
с войны
вернулись в строй.
Но остальные не уходят.
Рядом
они стоят,
бессмертны,
как земля.
Горнист
из пионерского отряда,
взгляни:
шумят под ветром тополя
И если в час беды
о нас ты вспомнишь,
твой горн
тревожно протрубит
подъём,
то мы придём, горнист,
к тебе на помощь,
Живые или мёртвые –
Придём.
Сентябрь 1957 г.