а б в г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш э ю я

Волкова С.Л. / Произведения

Корноушка

Как ударил мороз в тайге! Леший Парфён медвежью шубу надел и спать завалился. Только не может заснуть: на лесника Ивана злится. Ворочается с боку на бок:

 – С какой это стати он у меня в тайге командует? То лесину сухую повалит, то для лосей рубит ветки. Взялся кормить синиц и белок. Нет, я ему покажу, кто тут хозяин!

Стал он пугать лесника Ивана: волком воет, филином ухает. А тому всё нипочём: у него ружьё. Притащил тогда Парфён выворотень и бросил поперёк дороги, что вела к Лесникову дому, засыпал его снегом.

Бежала лесникова дочка Павлин ка, споткнулась, больно ушибла ногу.

Радуется Парфён:

 – Пусть теперь леснику не спится.

Разболелась Павлинка, и отвёз

Иван её в больницу. Уговаривал не скучать, обещал навещать. А ещё обещал ей добыть оленьи сапожки:

 – Будешь прыгать в них, как кабарожка.

Лечат Павлинку в больнице, лечат, только нисколько Павлинке не легче. День уходит за днём...

Как подошло Рождество, отпустили ребят на праздники домой. Скучно Павлинке в палате одной. Отвернулась к стене, плачет. Вошла больничная няня Матвеевна:

 – Не плачь, я тебе зайчика сделаю.

Сняла с головы косынку белую, разложила её на коленях, так и сяк повертела, перекрутила несколько раз, навязала узлов. Вот и заяц готов. Правда, промахнулась немножко няня: левое ухо у зайца длиннее правого. Она смеётся:

 – Заяц вышел корноушка. Зато тебе с ним не будет скучно.

И ушла. Приподнял Корноушка левое ушко и прошептал:

 – Кто-то сюда идёт.

Прислушались: стук да стук по больничным ступеням. Отворились в палате двери, дохнуло морозом, еловой смолкой, и вошла в палату таёжная ёлка. Потопталась у дверей, снег с веток стряхнула и встала в угол. Павлинка в ладоши захлопала:

 – Какая красивая! Только где же игрушки?

А заяц шепчет опять:

 – Павлинка, послушай...

Прислушалась девочка: кто-то в палате поёт. Пригляделась: на еловой верхушке сидит ангелок, из больничной ваты скатан. И как поёт, выводит тоненько, нежно, как снегирёк над поляною снежной. И рубашка на нём, как у снегиря, алая. Павлинка с кровати встала, на одной ножке до ёлки доскакала:

 – Елочка, тебя отец послал?

Никто ей не отвечает. А Корноушка вдруг говорит:

 – Хочешь, Павлинка, я про Ивана всё разузнаю?

И убежал. Павлинка без Корно ушки скучает, донимает Матвеевну:

 – И я бы с ним пошла. Когда я выздоровлю?

Матвеевна поправила косынку:

 – Даст бог, к Пасхе будешь здорова.

 – А Пасха, Матвеевна, скоро?

 –Весной распушится верба, освятят её в церкви в вербное воскресенье... А там следом и Пасха, святая неделя.

Пригорюнилась Павлинка:

 – Не скоро... И от отца весточки нет.

 – Надо терпеть, – вздохнула Матвеевна.

И Павлинка стала терпеть.

...Запропал Корноушка в тайге. Всё ему там незнакомо. Увидел он на сосне ворона:

 – Где изба лесника?

Ворон клювом показал:

 – Там.

Побежал Корноушка, куда Ворон сказал. Видит: изба. Постучал, выскочил леший Парфён:

 – Кто ты такой? Сроду у меня в тайге не было таких корноухих!

 – А меня Матвеевна из косынки белой сделала. Павлинка в тайгу послала узнать про отца, лесника Ивана.

Шерсть на лешевой шубе дыбом встала. Схватил он Корноушку и давай трепать:

 – Я покажу тебе лесника!

Еле вырвался бедняга из лешевых лап. Очутился на Заячьей поляне, сам не помнит как. Окружили его зайцы:

 – Не слыхали ли чего про лесника Ивана, братцы?

 – Нет его, нет в нашей тайге. Леший Парфён за перевал всех оленей угнал. И лесник ушёл вслед за оленями.

С тем и вернулся Корноушка в больницу.

 – Вот, Павлинка, и все вести.

А время не стоит на месте. Уже вернулась в тайгу ёлка рождественская. На санках белый январь пролетел. Промчался февраль у бурана на спине. Съехал с горки на блине весёлый март.

Стал снег в тайге подпревать: дело к апрелю. Выстукивает полдень за больничным окошком капели. Матвеевна повеселела:

 – Пора идти в лес за вербой.

Корноушка вызвался опять:

 – Я сбегаю.

Обежал он на этот раз ворона стороной. Обошёл и лешеву избу. Только тот его по следу вызнал:

 – Что ты опять, корноухий, здесь делаешь?

 – Пришёл за вербой для Павлинки и для Матвеевны.

 – Я вам всем покажу сейчас вербу!

Разбушевался Парфён, нету спасу. Вековые деревья валит. Обломал все верхушки у верб по реке. Всю ночь бушевал, к утру захрапел. Прокрался Корноушка к реке после метельной ночи. Нет на вербах ни одной ветки, чтобы была она с почками. Сидит, горюет, беленький:

 – Что скажу Матвеевне? С чем ей в церковь идти?

И видит – снегирь летит. Опустился на ветку: пиить-пиить.

Пригляделся Корноушка – и узнал: не снегирёк это, тот самый ангелок рождественский, в рубашке алой. Крылышками затрепетал он и опустился на вербу. Обломанную ветку обхватил, дышит на неё, греет. И бурая ветка в ладошках его розовеет. Перепорхнул на другую вербу, на пальчики дует: залубенели они от холодного ветра, от утреннего мороза. Зато обломанные ветки ожили. И распустились на них зайчики серебристо-розовые. С пучком вербы прибежал Корноушка на заячью поляну. Зайцы ему рады:

 – А ты почему ещё белый? Смотри, мы давно уже серые. Снимай свою шубу и ты. Мы тебе серую дадим.

Покачал головой Корноушка:

 – Нельзя мне, братцы, быть серым. Завтра воскресенье Вербное. Матвеевна в церковь пойдёт в косынке белой. Значит, и мне надо быть белым.

Помахал зайцам и поскакал по тропе. Хорошо его белого видно в прошлогодней траве.

А леший Парфён сидит на трубе, за тайгой наблюдает:

 – Сейчас-то уж я тебя поймаю!

И как пить дать, поймал бы, но и ангелок не дремал, следил за Корноушкой. Взлетел он высоко в небо, нашёл снежное облако, растормошил его, растрепал. И посыпал из облака снег густо, словно перья и пух из подушки. В метельной кутерьме не только что зайца, а и рук своих не разглядеть.

Дивятся Павлинка и Матвеевна, глядят в больничное окно:

 – Скоро Пасха, а на дворе-то чистое Рождество.

Домчался Корноушка до больницы знакомой тропинкой, в палату вбежал, протянул Матвеевне вербу.

Пошла назавтра Матвеевна в церковь, освятила вербу. А когда через неделю возвращалась со службы пасхальной, ей Павлинка с отцом повстречались. Похристосовались они и попрощались:

 – Виноват я, Матвеевна, не смог дочке оленьи сапожки добыть.

А Павлинка весело крикнула:

 – Не нужны мне теперь оленьи сапожки!

И запрыгала рядом с отцом то на одной, то на другой ножке.