Шастина Е. И. / Произведения

Сказочница Т. П. Дулова

Морозко

Жил-был в деревушке мужичок. Была у него доченька. Звали её Машенькой.
Вдруг жена умирает, и Машенька остаётся годов шести.
Сколько они со своим тятенькой жили – долго ли, коротко ли, но время пришло отцу жениться. Плакала Машенька, плакала, не хотелось ей мачеху в дом брать. Но отец не советовался, да и не послушался бы, конечно, доченьки, жениться ему или не жениться. А тут жила на селе одна вдова, он и женился на ней. Ну, на первых порах будто бы ничего: всё мирно, хорошо. А как ни хорошо, а всё-таки свою-то доченьку она лучше любила. И всегда ей всё горяченько, да и чистенько, да и постелька мягонька. А Машеньке-то становилось все хужее. И тятенька-то стал заглядываться больше на мачеху да слушаться её. Чо бы Машенька ни сделала – всё мачеха бранит: вот ты не так, да вот ты не эдак. Да я отцу скажу.
И стала тяте жаловаться.
Грустно Машеньке стало, грустно. Плакать Машенька стала, плакать.
В одно прекрасное время мачеха и говорит отцу:
– Ты убирай свою доченьку. Мне она не нужна. Она у тебя нехорошая. Она у тебя язва.
Но отцу жалко стало Машеньку. Однажды мачеха ушла, отец плакал, плакал, приговаривал:
– Доченька моя, не любит мачеха тебя. Но ты потерпи, доченька, потерпи.
Машенька всё и терпела. И стало уж ей годов четырнадцать. Подросла – а худенькая такая была, да забитенькая, да грустненькая.
Но чо же? Приходит один день, мачеха и говорит:
– Скажу отцу, чтоб тебя убирал.
Машенька заплакала.
– Не надо, мама, не говори.
– Скажу.
Приходит отец с работы – грустный. Наверное, он уж тоже чует, что чо-то ждёт его доченьку. Мачеха со злости-то и отца не покормила. А Машенька, наверное, уж и давно не ела досыта хлебца – всё ей только корочку. Корочку да корочку. Так уж не сыта и не голодна.
Приказывает мачеха ему:
– Увези свою дочь, увези!
Куда же отцу увезти дочку родную? Подумал, подумал да и говорит:
– Поедем, дочка!
Ну, собрали там маленечко картошечек, маленько крупки хлеба-то не даёт! Ну и повёз свою доченьку. А куда же он повёз её? В лес, в тайгу.
Маленькое такое зимовье – там посидеть только, чтоб снежком не засыпало. Оставил Машу. Поплакал, погоревал, ну и уехал.
Приезжает домой, а мачеха на таких-то радостях! А дочку-то свою разнарядила! Но, жизнь пошла у ей колесом – избавилась от падчерицы.
А Машенька-то живёт, а Машенька-то живёт: голодна и холодна. Посидит, поплачет, да потужит, да и опять.
Вдруг ниоткуда возьмись баба-яга. Да страшная. Машенька испугалась её, нахохлилась было плакать, а она ей и говорит:
– Не бойся, девица, меня. Истопи-ка мне вот баньку. Вот тебе решето, натаскай им воды. А не истопишь, я тебя съем.
Ну, Машенька и думает: чо же я решетом натаскаю воды. Ведь оно решето. В ним же не держится вода.
Ушла баба-яга. Машенька пошла по воду. Таскает воду решетом, а вода вся выбегает.
Вдруг ниоткуда зайчик скачет. Да так прытко скачет и говорит:
– Дитя, дитя, не бойся, а потри решето глинкой да тинкой, тинкой да глинкой.
Машенька обрадовалась, глаза посветлели и говорит:
– Тинкой да глинкой?
– Да, тинкой да глинкой, – и поскакал в лес.
Маша потёрла тинкой да глинкой. Вода-то и стала держаться в решете. Натаскала – да полно корыто ей! Истопила баню.
Пошла яга в баню:
– Но, мой меня!
Давай её Маша мыть. Вымыла её, вытерла её, напарила её.
– На вот, – тащит корчагу золота ей.
Ну чо же? Доживает Машенька уж последние дни, и золотцо-то ей не нужно. Сидит горюется: хлебца нету ни крошечки. Крупки – только три крупинки. Чо же ей есть-то, чо же?
А старуха – уж времечка много прошло – думает: замёрзла она там, замёрзла. Говорит старику:
– Поезжай, старик, вези свою дочку-то.
Запрягает он лошадёнку, а старуха даёт ему ещё и мешок.
– На, собери косточки в мешок!
Едет старик – тужит. Как же, ведь подъедет он ко своей доченьке да к мёртвой!
Видит: она выходит, да такая рада, да подросла маленько, да освежилася. А как же: хоть маленько и голодно, но зато не ругана. Посадил отец дочку да и попёр её домой.
А старуха дома блины печёт, сковородка только шипит у ней.
А собака под столом:
– Тяф, тяф, тяф! Старикову-то дочку в злате-серебре везут, а старухину женихи не берут.
Ой, баба злая рассердилась, как швырнёт ей горячий блин. А собака-то жжётся, а сама хватает, ест, а сама уже опять выговаривает:
– Тяф, тяф, тяф, тяф! Старикову дочку в злате, в серебре везут, а старухину-то женихи не берут.
Ох, старуха-то ухватом её, ухватом и опять блин даёт. А она опять:
– Тяф, тяф, тяф, тяф! Старикову дочку в злате, в серебре везут, а старухину женихи не берут.
Тут и ворота растворились. Ох, выскочила мачеха старика встречать, думает: тут её косточки. А видит: корчага золота – тут сколько надо сил её затаскивать-то. Рассыпают его на мешочки – оно же тяжелущее! – и втаскивают.
Ой, жадность взяла старуху, жадность. Ведь это же старикова дочка. Она же не даст золота. И старик не даст тоже. Живо вбежала в избу, ногами затопала, руками захлопала:
– Собирайся, дочка! Увези её, старик, да на то же месточко посади.
Снарядила её, в тулуп завернула, в шаль. А старикова-то дочь в одном зипунишечке да в холщовом платочке была. И наказывает дочке:
– Ты уж смотри, доченька, там больше золота-то набери.
Повёз старик падчерицу с радостью. Дескать, одной-то грыжи меньше. Но и потартал её.
Везёт, везёт, везёт. А она-то сзади едет да:
– Чо скоро? Чо скоро? Чо скоро?
– Скоро, скоро.
Привёз в ледяную да холодную зимовьюшечку.
– Ну, слазь, – говорит. – Вот тут твоё место.
– Нет, нет.
Но уж теперь ничо не сделаешь. Приказ есть приказ. Сидит злючая-презлючая. А продуктов-то у ней сколько: и хлеба, и муки, и крупы, и сахару и всего.
Но она сидит, ест-ест. Не замерзает. Ладно.
Вот баба-то яга и приходит опять:
– А, девица! Истопи мне баню.
– Пошла к чёрту.
– А не истопишь, дак я тебя съем, а истопишь – корчагу золота дам.
Ну, давай, ленивка, топить баню. А время-то уже много прошло, хлеб-то вышел у ней – она со зла-то много ела. Топит баню. А в решете чо натаскаешь? Вода выбегает ведь. Бежит из-за куста зайчик, подкрадывается:
– Девица, девица, потри тинкой да глинкой.
А она:
– Подь ты, такой-сякой, хвастун косой!
Убежал зайчик. Ох, и таскала она воды, ох, и таскала, – и ничо не натаскала.
Пришла баба-яга в баню мыться, а она её всю в саже выпачкала. Да и в бане холодно. Она не напарила её. Баба-яга осердилася и говорит:
– Как ты мне сделала, так и я тебе сделаю.
Ушла да такого морозу напустила и давай её трясти. Трясла, трясла и заморозила. Сидит кочень кочнем.
А старуха стряпает пироги. Считала все деньки, кричит:
– Запрягай, старик, пару лошадей.
Старик думает: ну, моя худенька корчагу золота привезла, а уж тут, наверное, две.
Поехал на паре и с колокольцами. Приехал, а она и дубаря дала. Снял с себя старик зипунишко, набросил на неё и повёз домой.
А баба дома и жарит, и парит, и блины печёт. Все честь по чести.
А собачонка-то опять сидит под столом.
– Тяф, тяф, тяф, тяф. Старикову дочку женихи берут, а старухину мертвецом везут.
Ахнула старуха, бросила ей блинок. Она съела и опять:
– Старухиной-то дочки косточки в мешке везут, а старикову-то женихи берут.
Въезжает старик в ворота, побежала старуха навстречу, радостна.
– А вот тебе – кукырыжку привёз.
Ой, заревела, заругалась старуха, на старика кинулась драться, падчерицу ухватом дёрнула.
Вот как она ненависть-то до чего доводит. Вот! Погибла доченька-то её. Так нельзя жить. Надо дружно, мирно, да в согласьи.

Словарик

Дубаря дала – замёрзла насмерть
Корчага – большой глиняный сосуд
Кочень – кочан капусты
Кукырыжка – кочерыжка
Зипунишко (зипун) – вид зимней верхней одежды
Потартал – повёз