Шастина Е. И. / Произведения

Сказочница – Н. О. Винокурова

Орёл-царевич и его сын

Жили-были мышка да воробей. Ну, как мышка в страду напасат себе всево, а воробей – летучий: ничо́. А зима на тот раз была жестокая, трескучая, холодная. Воробью спастись не́куды, он – мышке в нору:
– Голубушка-кумушка, содоржи́ меня, покаль лютый мороз.
– О, – говорит, – онна́ко у меня провля́нту не хватит.
Ну, он её милости просит:
– Пусти, да пусти, мышка.
– Ну, пойду я провля́нты свои посмотрю, ежли хватит, так пушшу тебя.
Обсмотрела свои закромы́ и согласилась она ево пустить.
– Хочь сыты не будем, и с голоду не пропадём.
Ну согласились оне вместе жить.
– А летом будем вместе ро́бить. Ты будешь пшаницу собирать, а я носом молотить, да таскать буду.
Весна прилетела, воробей споркнул и улетел. Мышке обидно стало, пошла она к своёму старшо́му на воробья просить. Собра́лся их суд большой. Собра́лися. И птица ето вся слетелася и гнуси́на: мыши, кроты там. И пошол суд у них. Суд имя́ ешшо недостаточно, открыли войну межу собой. Воевали оне двое суток. Ну, и разошолся их суд, одному орлу подстре́лили крылья – остался на пеньке.
Пошол в одно время Иван купеческой сын за охотой и видит етово орла, и снимат винтовку, метит ево убить. А орёл человеческим голосом отвечат ему:
– Иван-купеческой сын, не бей меня, я такой же человек, как и ты, только заклётый на некоторое время, а лутче возьми да корьми, я тебе полезен буду.
Подходит Иван-купеческой сын, спрашиват:
– А долго я тебя корьмить буду?
– Один год, – говорит, – меня надо корьмить.
– А каку же ты пишшу ешь?
– В сутки барана.
Ну, взял купеческой сын орла, приносит отцу.
– Вот так и так, таку находку сделал.
Обсказыват всё. Отец помолчал.
– Ето, – говорит, – дорого.
Ну, и опеть хоть и ворчит, да единственный сын – запретить жалко.
С полгода корьмил. Отец ругатца стал:
– Што же ето тако – в сутки барана. Гля какой ты пользы ево корьмишь?
Потом отец осердился, выбрал как сын отлучился – и велел орла в абраг бросить, и не велел ска́завать, куды и бросили. Одна горнишная только заметила, куды ево понесли́, и потихоньку ему сказала. И он етово орла взял из абрагу и предоставил на фатеру к дре́вной старухе. Предоставлят в сутки барана и только ко́рьмит потихоньку от отца. Остаётца до году корьмить один только месяц, а отец узнал, што сын всё-таки ко́рьмит ево, рассердился на не́слуха сына – взял и выгнал в одним пинжачке ево. Приходит купеческой сын к орлу с горьким слеза́м:
– Не то што, – говорит, – тебя корьмить, самому есть не́чево стало.
– Ну, так што ж, пойдём, – говорит орёл, – силу пробовать.
Вышли оне там на плошшадь.
– Ну-ка, – говорит орёл, – садись на меня, да доржи́сь покрепче.
И поднял ево на себе под о́блака, по́днял под о́блака и опустил – бросил. Иван-купеческой сын только хотел не жив упасть, тот не дал ему упасть и подхватил ево. Потом как оне о́стапо́ва́лись:
– А што же ты думал, – спрашиват орёл у етова купеческово сына, – когда летел?
– Да што думал? думал упаду, так разобьюсь.
– А ето я первый долг уплатил вам. Ковда я на пеньке сидел, ты в меня це́лил, я тоже думал, што смерть моя будет. Ну, товда сади́сь на меня и полетим, куды наши глаза глядят.
Вот оне долго ли, коротко ли летели, прилетают к какому-то городу и остонавливаютца за́ городом.
– Ну, вот што, Иван-купеческой сын, дай три пота с себя, сослужи мне одну службу.
– А где же я могу спотеть? – отвечат.
– А вот лезь на заплот.
Тот залез.
– Вот тряси меня за уши до тех пор, покуль у тебя руки, ноги опустятца.
Ну, тот трёс, трёс, уж моченьки у ево нет. Пот с ево гра́дом льёт.
– Ну отдохни, – говорит, – ешшо два пота дай мне, – говорит.
И стали у ево уж ноги по колени человечески из етой шкуры. И опеть давай ево трести. Трёс, трёс. Уж моченьки у ево нет. Пот с ево градом льёт, а стало ево уж до грудей видать.
– Ну, топерь треси в последний раз, докуль кожа на руках останетца. А то не выдюжишь, всё наше с тобой пропало.
Вы́трёс он ево из етой кожи, стал орёл молодцом пред ём.
– Ну, топерь побратуемся.
Стали оне назывные братья – и условие дали, штоб не покидать друг друга.
– Топерь иди в такой-то дом, там есть така-та надпись, и проси там милостыню. Тут в етом дому́ моя сестра ста́ршая живёт. И приходи к окну, и проси милостыню не ради-христа, а ради орла-царевича. И хозяйка спросит: «Каку же милостыню тебе надо?» Ты проси от подва́ла золоты́ ключи, и обратно слушай, што она скажет, ежли не даст ключи.
Подходит он и просит, начинат таку милостыню, не ради-христа, а для орла-царевича. А у окошка стояла горнишна, бельё гладила. Ну, и со всех ног к барыне бросилась:
– Што такое, по новой форме милостыню просют?
Барыня ето дело догадалась, пошла сама к окну, рассказал он ей всё про дело – и просит ключи. Она выслушала ето дело и говорит:
– Хошь сколько я с братом не видалась, но пушай ешшо столько не увижусь, а ключи не дам.
Ну, приходит он к ему, обска́зыват.
– Што же тут не удалось, пойдём к другой сестре в другой город.
Ну, короче сказать, тут имя́ также отказали. Пошли в третей город к ме́ньшей сестре, опеть пошол Иван-купеческой сын просить ету же милостыню. Та от всево серца обрадовалась:
– А где же он, орёл-царевич?
– А вот дай мне ети ключи, я на свиданье тебя ему приведу.
Подала она ему ключи ети. Ну, и потом пришли оне с етим с орлом, стали беседовать, пир у них. Свиданье, значит, у сестры младшей с братом сделалось. Ну, и потом орёл-царевич повенчал Ивана-купеческово сына со своёй сестрой.
– А я, – говорит, – пойду себе долю искать.
А Ивану-царевичу все двенадцать подвалох препоручил, в них много всяково злата и серебра.
А орёл-царевич приходит в чужестранной город. В етим городу жил бессмертной кашше́й, владел етим городом. И у ево была купеческа дочь укра́дена – доржал он её у себя. Несколько времени проживал етот орёл-царевич в етом городу, и ста́л гостить к етой кашше́ихе, как кашшея в городу нет. И ета кашше́иха от него забеременела. И в одно время захватил кашшей бессмертной орла у себя во дворце, и снёс ему голову, а она осталась от ево беременна. И как кашшей уехал, она без ево родила. И не знат, куды с ём детца. Всё равно кашшей ево убьёт. И удумала она ево в дубовой бочонок положить, на бочонке надписала, што не хрешшо́ное чадо, и спустила в море. И етому же самому купеческому сыну, которой на орловой сестре женился, пригрезилса сон, што будто на ево пристали новые корабли пришли. И он будит свою жану рано утром.
– Што такое за сон? Я поеду на присталь. Всё ли там благополучно?
Приеждат на присталь – плават у ево на пристали бочонок.
Ну, зло́вил он етот бочонок, видит литера́, што не хрешшо́ное чадо, схватыват етот бочонок и везёт домой к жане. Вот оне с жаной етот бочонок взяли, раскупорили, вынули оттуль де́тишше, и там записка, што от орла-царевича прижи́тки. И оне оба с жаной обрадовалися:
– Ето што же от нашево брата.
И пошли у их крестины. Окрестили, дали ему имя Василий. И своих у ево было двое парнишек. И стали оне с жаной ро́стить как своево.
Ростёт он у их не по годам, не по дням, а прямо по часам. И вот о́ндали о́не ево в школу вместе со своим де́тям. Виду ему не подают, што ты не наш. Из школы дети бегут-балуют. Василий их тихохонько толкнёт – имя́ не смого́тно. Придут, жалятца, што вот нас Васька обижат. Ну, оне ничево не говорят ему. Дети да и дети. Вот однажды дети рассорились, старшо́й парнишка и говорит ему:
– Ты не наш, тебя нашли мы.
Тот прибежал со слеза́м к отцу, к матери. Те хотят ево разговореть; ну, он одно твердит:
– Отпустите меня; коли я не ваш, по́йду гулять
Ну, уговорели ево кой-как. Остался он. По училишшу-то он лутче всех. Кто три года учитца, он в один год всё понял.
В одно время детишки играли стрелками и улетели ево стрелки на старый, на дряхлый подвал. Пошо́л он за етой за стрелкой и увидал етот бочоночек, и прочитал ети литера́ самые. И приходит топерь к отцу, к матере:
– Нет, вы не правду сказали. Вот и бочонок етот. Опускайте меня, пойду на все четыре стороны свою долю искать.
А темя́ жалко опускать ево. Но, несколько с нём время бились, не могут ничо с ём сделать, и они уже сами всё потребно ему рассказали, кто он и чей сын.
И пошол он в етот же город, где етот кашше́й бессмертной. И топерь у кашшея етово уж ограда вкруг городу сделано: не пропуска́т никово. Прямо етово кашше́ево дворца жила старушка в ветхленькой избе. Заходит к етой старушке етот самый Вася, проситца переночевать. Пустила ево старушка, покорьмила, што бог послал.
– Кто, бабушка, у вас етим городом владат? – спрашиват.
– О, дитетко, бессмертной кашшей етим городом влада́т. Народ весь замучил.
– Как, бабушка, етот город у вас крепко охронятца? – спрашиват.
– О, дитетко, ра́не просто́ было, все по-простому ходили и ездили, это всё с причины доспелося.
– С какой такой причины?
– А у кашшея жана из русских украдёна, и тут рицарь жил, и стал к кашшеихе ходить, и кашшей созна́л ето всё дело, и ссек ему голову, а потом заставил тут заставы. И кашшеиха была от орла-царевича брюхата, и не знаю, куды скрыла младенца.
А етот всё на ус мотат:
– Так вот, бабушка-голубушка, быдь ты мне вторая мать родна, я к тебе с докукой. Сходи ты на базар, купи мне женскую одёжду и скрипочку, и вот тебе денег, купи нам закусочку. И не сказавай никому про ето. Вот, мол, женска у меня гостя, да и только
Вот старуха пошла на базар, купила ему женску одёжу, скрипочку. Он в женску одёжду оделся, и старуху молил и просил, усердно просил, штоб она не сказовала, што он из мускова по́лку.
Сял он окошку на дворе, напротив кашшея, и стал играть во скрипочку – кашшею понравилась музыка. Слушал, слушал да и давай на своём балхоне плясать, и посылат при́слугу:
– Подите-ка, спросите ету девушку, не пойдёт ли она на вечер ко мне играть.
Девушку при́слуга спрашиват – а та (Вася-то):
– Я, – говорит, – не сумею, оннако, гля вашего барина сыграть – я из простых. Простая челдонка. Как сумею гля нево сыграть?
Вторично посылат при́слугу, штоб, мол, не отка́зовалась. Потому очень игра нравитца. Ну, посулился играть, а сам ладит записочку гля матери.
– Што ваш сын, который был в бочонке, нашолся; возро́с я у дяди. И, дорогая моя мамонька, спрашивай у кашшея, где ево смерть. Он два раза соврёт, третий правду скажет. А скажет, где смерть, так уважай её хорошенько.
И пришла при́слуга, повела ету девушку играть. Кашшею она очень понравилась. Хорошо играт, и очень умная, уважительная девушка. А кашшеихи своёй даже и ей не показыват – доржит её в двенадцатом етаже́, за проступку ету. Но Вася всё-таки схитря́лся, послал с горнишной записку матери. Как отошла ета танцыя, провожат ету девушку при́слуга домой, подаёт кашшей ему пятьдесят рублёв, а он тайным образом ети деньги горнишной и передал, штоб та записку оддала.
Ну, и как он, кашшей, натонцовался, нахлопался, натрепался, назавтре спит долго. Никовда етово у кашшея не бывало: ей подали чаю, она ево будит – и так ласково ево просит чай пить. Кашшей тому весьма зра́довался. То она ево не любила, а тут чай зовёт пить с собою. И за чаём разговор с ём повела:
– Што ето сколь мы с тобой, душечка, ни живём, а никовда с тобой не говаривали. И как ето охота тебе ети вечера́ делать, убивать себя до такой степени, и вот ты топерь устал. А де же, душечка, ваша смерть находитца
Кашшею смешно стало:
– Гля чево же вам моя смерть?
– Какая же, – говорит, – я тебе жана буду, ковда ничево знать не буду.
– Моя смерть, – говорит, – у коровы в рогах
– У которой?
– Да у пёстрой, – говорит. А сам улетел.
А она сейчас приказала ету пёструю корову занести к себе на етаж. Поставила её на дорого́й ковёр, и уставила её всяким света́м, и увязала её разным лентам. Вот приезжат кашшей, взглянул:
– Ето што ешо такое ты удумала?
– Ну, да што же ето, душечка, рази подобно твоёй смерти по дворам таскатца. Ешшо могут твою смерть убить да я вдовой останусь, лутче же я сама буду содаржать, ходить за ей вместо всякой при́слуги.
Кашшею любо ето стало.
– Выведи, дура, не тут моя смерть.
Ну, корову угнали, светы́ сняли, а она заплакала:
– Што, мол, правды не скажешь.
А кашшей от радости не знат, куды деватца, што злюбила ево баба. Вот опеть вечер делат, опеть зовёт ету девушку играть, и опеть сын записку наладил:
– Спрашивай пу́шше, где смерть.
Ну, короче ска́зовать, кашшей опеть натонцовался, опеть лёг спать – и опеть поутру она ево будит и спрашивает про смерть ево:
– Какая же я вам жана буду, ковда ничево знать не буду.
– Моя смерть у козла в рогах, – сказал и улетел.
Она сечас приказала нести етово козла к себе на верх, на ковёр поставила, уви́ла женчугом, золотом. Вот опеть прилетат кашшей, взглянул:
– Ето еще чо такое?
– Ну, да што же, душенька, рази хорошо твоёй смерти по дворам таскатца.
А он смеётца:
– Дура ты, дура, выведи ево вон!
Потом она заплакала:
– Сейчас, как ты меня не любишь, добром правду не скажешь, я себя смерти предам. Я тебе всёй душой, а ты не любишь меня, да правды не говоришь.
Ну, развылась. Кашшей и стал правду сказовать:
– Ну, дура и дура! Да, вот где моя смерть: моя смерть за трём землям, на дикой степе, никто туды не ходит, никто туды не ездит, за́ морем. За етим мо́рем стоит будка, в етой будке яшшик прикованный, в етим яшшике коробка, в етой коробке утка, в етой утке яичко, в етом яичке – моя смерть. Ковда ето яичко изломатца, товда моя смерть будет.
Она взяла, всё ето списала на гумажку и посла́ла сыну с горнишной. Сын получил ету записку, весьма рад зделался.
Ну, со старушкой попрошша́лся – оставил ей капиталу и говорит:
– Ты, баушка, никому не говори и не вынасивай, может, ещё и повидаемся, а я пойду страмствовать.
Долго ли, коротко шол он, до таково места дошол, што ни купить, ни нанять ничо нельзя, и идёт голодный. Какой то пле́сненый сухарёк был ешшо у ево:
– Дай-ка, – думат, – помочу в море да съем.
Только на берег пришол, помочил, подбегат рыба и вырвала у ево етот кусочек.
– Што же ты у меня, у прохожево, оста́льной кусочек взяла?
Ну, он плечом пожал и пошол. День был ясной, жаркой. Вышла самая большая рыба сушитца на солнце. Лежит, как большая гора. Вот он себе и думат:
– Отпушшу я свою трость, отлетит от неё какой-набидь обломок, и съем я ету рыбу.
Рыба отвечат ему:
– Не умышляй, прохожий! Ты моим куском вечно сыт не будешь, а мне будет вечно больно, а лутче я тебе гожуся.
Пошол, не стал шевелеть рыбу. Переносит на себе (голод). Бежит собака – у ей три шшенёнка, а он до тово голодный, што хотел палкой одново шшенёнка убить. Собака отвечат ему:
– Вечно моим шшенёнком не наешься, а я вечно буду на тебя жалобу творит. А я тебе ешшо гожусь.
Ну, и пошол он далее, опеть путём-дорогою, и доходит до тово самово моря, где будка стоит. А у моря ни перевозу, ни олдьи – ничо нету. Сял, повесил голову и сидит. Вот видит: море колыбатца, ета самая рыба, у которой он шпат хотел отрубить, зволновалась и прёт ему будку на себе.
– Ну, што, доволен ты моей за́слуге?
– Спасибо, – говорит.
Заходит он в будку, ломат етот яшшик, разломал яшшик, а в будке дверь не запер – утка из шкатулки и улетела на степь.
– Вот грех какой!
И сял, тошнее тово голову повесил.
– В руках было да не мог взясть.
Не откуль ета собака, у которой он шшенёнка пожалел, та́шшит ему утку: на полету́ задавила.
– Ну, видишь, прохожий человек, и я тебе пригодилась.
Собаке поклонился до по́ясу. Сял утку распороть; утку-то распорол, яйцо и укатилось назадь в море.
– Што же ето я за дурак, што я за не́учь такая!
Вдруг видит море зволновалось, и ета, котора сухарь выдернула, рыба ташшит ему яйцо. Положил яйцо на место и пошол обратно.
Ну, а кашшею дома плохо стаёт. Смерть тронулась ево. Ну, скоре́ сказать, доходит он опеть до етой старушки, у которой был первой раз.
– Ну, што, баушка, у вас новенькое?
– Вот и новенькое, кашшей в постели лежит, ничем уже недвижимый лежит.
Переночевал он у старушки. Завтре идёт прямо во дворец к кашшею – смело уже идёт. Кашшей ево из милости просит:
– Ондай ты мне ето яйцо, ставай на моим занятии, а я уйду отсель.
Он тому не внимат, взял ето яйцо, хлопнул и кашшей здох. Вот он кашшея сожог, пепел перевеял, просеял, и отправил на пух-прах. Народ-то весь обле́гчился. Пошол звон, пение, радость. А сам пошол отца отрывать. Отца отрыл, етим яйцом намазал – и отец у ево ожил. Ну, и вот стали жить, поживать, да добра наживать. И дядя на етот пир пришол, у которово он жил.

Словарик

Абраг – овраг
Балхон – балкон
Ветхлая – ветхая
Вынасивать – выносить (сор из избы), болтать
Гнуси́на – мошка, комары, а также всякие «нечистые» животные: мыши, кроты, крысы
жив (в выражении: «только хател не жив упасть») – испугаться гибели
Заклётый – заклятый
За́слуга – услуга
Имя́ – им, (к, с) ним
Муской – мужской
Назывные братья – названные братья
Олдья – ладья
Оста́льной – последний
Патребно (потребно) – как следует
Плесненый – заплесневелый
Покаль – покуда
Провлянт – провиант
Проступка – проступок
Рицарь – рыцарь
Светы́ – цветы
Смаго́тно (смого́тно) – вмоготу
Схитря́ться – ухитряться
Шпат – кусок