Шастина Е. И. / Произведения

Сказочник Фёдор Иванович Аксамёнтов

О мужичке и сундучке

Жил один мужик, занимался он охотой, бил дичь-птицу, бил уток, гусей, и он имел состояние себе порядочное. И вот в одно утро стает он, помолился богу, умылся, берет ружье, и пошёл на охоту, подходит он к болоту, видит: сидит на кочке орёл. Он снимает ружьё, наводит его и хочет стрелить. Орёл говорит ему человеческим голосом:
– Нет, хозяин, ты меня не бей, а возьми меня живого.
Тот подходит, берет его живого и несёт его домой. Ковда приносит домой, орёл ему и говорит:
– Вот, я, – говорит, – летел много время и, – говорит, – сял на кочку ондохнуть. Ковда сял ондохнуть, заснул. Во время моего сна, у меня подточили мыши крылья, и я не мог лететь, так вот прошу тебя, корми ты меня, поколь я поправлюсь, а за всё тебе заплачу.
И вот начинат мужик его кормить, кормит год и другой, и вот кормил его три года, так что всё имущество скормил ему. И етот орёл оздоровел. А у мужика имушшества осталось только кошка, собака, жана да сам. Тогда орёл ему и говорит:
– Ну, хозяин, садись теперя на меня, я повезу тебя в свои края и там тебе заплачу.
И вот мужик етот усялся на орла, и орёл его понёс. Вот летят оне близко ли, далеко, долго ли, коротко, но только орёл хозяина спрашиват:
– Что, хозяин, поди есть хочешь?
– Да, – говорит, – охота!
– Так взглянь в правую сторону, не стоит ли какого села или города.
Мужик зглянул в правую сторону:
– Вижу, стоит что-то красное.
– Ето, – говорит, – моя старша сестра живёт, у ей дворец медный – полетим к ей.
Ковда прилетают ко дворцу, спустился на пол, орёл ударился об пол и сделался молодцом. Сестра увидала, выскочила со слезами, обнимает его, цалует:
– Где же ты, братец, был, я уж тебя в живых не считала.
– Да, – говорит, – сестра моя, вот не етот бы господин, меня бы теперь в живых не было. И вот, говорит, – он меня поил, кормил, и всё имушшество мне споил, скормил.
Та заводит их в свои покои, садит за столы дубовые и угошшает. Ковда оне напились, наелись и он ей говорит:
– Как етот человек меня поил, кормил и все имушшество положил на меня, и ухаживал за мной, нужно ему за ето с усердием заплатить.
Она и говорит:
– Что же, братец, есть у нас всячина: есть и золото, есть и серебро, и всякая драгоценность. Что хотите, то и пусть берёт, всё открыто.
Он и говорит:
– Ах, сестра, етого недостаточно, ондай свой сундучок.
Она и говорит:
– Ах, братец, сундучка я не ондам.
Товда он на её рассердился и говорит:
– Ты мне не сестра, а я тебе не брат.
Полетели дальше. И вот он сделался орлом, мужик сял на него и полетел дальше. Летят оне так опеть путём-дорогою. Летят оне долго ли, коротко ли, близко ли, далеко, орёл опеть его спрашивает:
– Чо, хозяин, поди, исть хотишь?
– Да, охота, – говорит.
– Посмотри на праву сторону, не видать ли села, ли города?
Вот посмотрел:
– Да, вижу, – говорит, – белое здание стоит.
– Ето моя сестра середняя живёт. У неё серебряной дворец стоит.
Вот повернули туда, прилетают ко дворцу, спускаются на пол, он ударился об землю, сделался молодцом. Сестра увидала, выскочила со слезами, обнимат его, целоват.
– Ах, милый братец, я тебя в живых не шшитала.
– Да, – говорит, – не етот человек, моих бы костей не было.
Та его заводит в свои покои, содит за столы дубовы, за скатерти браны и начинает угошшать.
Ковда оне напились, наелись:
– Вот, – говорит, – сестра, етот господин поил, кормил меня, ухаживал за мной три года, и всё своё имушшество скормил мне, и вот нужно за ето заплатить.
– Да, что же, братец, у нас всего есть. Есть серебро, золото и всякая драгоценность. Чего хошь бери.
Он и говорит:
– Нет, сестра, етого недостаточно, а ондай свой сундучок.
Она и говорит:
– Ах, братец, сундучка я не ондам.
– А ковда сундучка не ондашь, я тебе не брат, а ты мне не сестра, а полетим дальше.
Опеть он делатся орлом, мужик садится на его и полетели дальше. Летят оне долго ли, коротко ли, близко ли, далеко, орёл опеть его спрашиват:
– Чо, хозяин, поди, исть хотишь?
– Да, охота, – говорит.
– Гляди в прямо, не увидишь ли чего?
Он ковда взглянул и говорит:
– Вижу, словно шар горит что-то.
– Ето моя сестра младшая живёт, у ей золотой дворец.
Вот повернули туда, прилетают ко дворцу, спускаются на пол, он ударился об землю, сделался молодцом, сестра его сидела под окном и вышивала ширинку и замечала:
– Ежели братец мой живой, то ширинка вышьется в добром порядке, а ежели не живой, то ширинка будет не такая.
Ковда сестра увидела его, бросила ширинку и давай его целовать, обнимать.
– Ах, милый братец, я тебя в живых не шшитала.
– Да, – говорит, – не етот человек, моих бы костей не было.
Та его заводит в свои покои, содит за столы дубовы, за скатерти браны и начинает угошшать. Ковда напились, наелись, всё как следует быть:
– Вот, – говорит, – сестра, етот господин поил, кормил меня, ухаживал за мной три года, и всё своё имушшество скормил мне, и вот нужно за ето заплатить.
– Да, что же, братец, у нас всего есть. Есть серебро, золото и всякая драгоценность. Чего хоть бери.
Он и говорит:
– Нет, сестра, етого недостаточно, а ондай свой сундучок.
– Да, что же, братец, спорного нет. Сундучок мне нажить, а ежли б тебя, братец, в живых не было, мне бы ка тебя уж не нажить!
И вот оне трое суток попили, погуляли, и вручила она свой сундучок ему.
Ковда вручила ему сундучок и дала ему скатёрку-самобранку, говорит:
– Ковда захочешь выпить или поисть, тряхнешь скатёркой-самобранкой, всё перед тобой будет. А сундучка не отворяй до самого дому, пока не придёшь в свой дом. Ковда придёшь в дом, и товда можешь отворить и увидишь, что в сундучке.
И вот оне попростились, и он отправился. Будем говореть, идёт он бизко ли, далеко, скоро ли, коротко, где захочет поисть, тряхнёт скатёркой, всё у его готово.
И вот остаётся недалеко и до дому, так захотелось ему выпить и поисть; он сял, тряхнул скатёркой, выпил и закусил и думает:
– Что же я несу в сундучке, что в ём есть хорошего? Дай, посмотрю.
Взял, пихнул ключик, отомкнул и отворил. Ковда отворил сундучок, и очутился, например, сейчас во дворце. Сидит на троне и приходют к ему генералы, министеры и спрашивают:
– Чего прикажете?
А также и вся военная стража очутилися в етим дворце. Сидит он и думает: «Хорошо, но не дома. Не вижу я своей жаны, была бы жана при мне и всё бы ничего было».
А собрать сундучок никак не может.
И вот явились каки-то духи:
– Об чём вы печалитесь, что вам не хватает?
– Да, что, хорошо, да не дома, потому что жаны при мне нет.
– Так что, вам не жалко, я сейчас соберу сундучок ваш, опеть ето будет в сундучке.
– Да, – он говорит, – пожалуйста! Всем я вас награжу, только чтоб быть мне дома.
– Да, мне ничего такого не надо, ондайте, что не знаете дома.
Он думает:
– Да что я дома не знаю. Остались у меня дома кошка, собака да жана. Всё знаю.
(А ковда он отправился из дома, жана его понесла и без его родила сына. Вот ето-то самое дух и просит. А он и не знает.) Ну, он подумал, подумал и согласился.
– Так вот что, достань из межимца крови и подпиши: что не знаю дома, то твоё.
И вот он достал из межимца крови, подписал и отдал ему ету бумажку. Тот живо дух взял бумажку, махнул рукой, повернул сундучком и оказалось всё в сундучке.
Собрали всё в сундучок, и он отправился своим путём. Ковда подходит к дому, жана увидала, что муж идёт, вышла стречать, и мальчик на руках. Ковда он увидал, товда понял:
– Ах, вот, ведь, кого я ондал!
И спрашиват жану:
– Что ето, сын, что ли у нас?
Она и говорит:
– Да, сын! Как я от вас осталась беременна.
Ну, он ето притаил свои мысли, и только сам про себя знат и часто быват грустный. И вот сын растёт, и начинает его обучать. Так как сын пошёл по ученью первый ученик. Да ешшо забыл; ковда жана его стретила, он ей и говорит:
– Ну, жана, смотри, что я принёс, и как мы с тобой заживём!
Открыл сунучок и стали оне, ровно царь и царица. И все у их в услужении. И только он грустный был, что сына ондал. Но мысли ети он притаил.
И вот, ковда ему минуло пятнадцать лет, и он управляет сын уже лучше отца. И товда отец вовсе стал горевать и плакать. Товда сын его и спрашиват:
– Папаша, открой свою тайну, что у тебя на сердце, и что ты думаешь глубокую думу, и часто ты приходишь в слёзы?
Отец сколько ни томился, открыл всю тайну сыну своему, что должон он его отдать. Сын и говорит:
– Как, в каком случае?
Он и говорит:
– Ковда я шёл в обратный путь и нёс сундучок, и вот уж остается мой путь недалёк, и я остановился отдохнуть и пометь. И вдруг мне пало в ум, что я несу в сундучке, дай посмотрю – и взял ключик, отомкнул крышку, и очутился во дворце, как сейчас царём, и приходют ко мне генералы, министеры и просют, что прикажете. Да, я сижу и думаю: хорошо, да не дома, и что нет жены при мне. И думаю собрать етот сундучок, да никак не могу. И вот явился дух и говорит: «Об чём ты думаешь, что тебе не хватает? Ведь ты царём?» Я ему и говорю: «Хорошо, да не дома. Потому что жаны у меня нет, и не могу собрать ето в сундучок». Он и говорит: «Дак что тебе не жалко, я соберу». Он и говорит: «Ондай, что не знаешь дома». Я, говорит, ему говорю: «Да что я не знаю дома, у меня дома все известно. У меня дома осталась кошка, собака да жана». Он мне и говорит: «Ето ты знаешь, а я у тебя прошу, ондай, чего не знаешь». А у меня етого в думушке нет, что ты у меня родился, потому что столько лет мы жили, и жана у меня не беременела. А без меня обеременела и родила тебя. Вот я тебя-то и ондал в услужение дьяволу, и достал из межимца крови и дал ему запись.
Он и говорит:
– Делать нечего, надо идти мне!
И вот сын стал собираться. Родители дали ему подорожнички и благословили. Простился с родителями и пошёл, куда глазы глядят. Заходит он в лес и идёт лесом дремучим. Вдруг попадает ему тропка, он пошёл по етой дорожке и становится уже вечер; и видит: стоит избушка, заходит он в избушку, и в ей сидит старушка. Он говорит:
– Здрастуй, бабушка!
– Здрастуй, – говорит, – русская коска! Слыхом не слыхать, видом не видать, сам на дом пришёл! Чей же ты, молодой юнош, откудов?
Он и говорит:
– Ах, бабушка, не напоила, не накормила, стала речей спрашивать. Я ешшо исть хочу.
Старуха <...> – стол поддёрнула, <...> – щей плеснула, на карачки стала – калачей достала: вот он попил, поел, стала спрашивать. Ну, он ей все обсказыват:
– Сын я, – говорит, – такого-то, воспитывал мой отец орла, всё имушшество своё прокормил и вот орёл понёс его во дворец свой и там ему дал сундучок, который не велел до своего дому открывать. И он, ковда шёл в обратный путь, и не вытерпел, что, дескать, я несу в сундучке, дай посмотрю. И вот взял ключик, отомкнул крышку и очутился во дворце, и приходют к ему генералы, министеры и просют, что прикажете. И вот сидит отец и думат: хорошо, да не дома, и что нет жаны при мне. Вдруг ниоткуль явился дух и говорит: «Об чём же ты думаешь, что тебе не хватат?» – «Да, вот, – говорит, – хорошо, да не дома, потому жаны у меня нет, и не могу собрать ето в сундучок». Он и говорит, дух етот: «Дак что, я соберу, а мне ничего не надо, ондай только, чего не знаешь дома». А мать моя не носила детей и без него понесла. Вот отец меня и ондал в услужение, дьяволу достал из межимца крови, дал ему запись. Приходится мне идти топеря на услужение к дьяволу. Не поможешь ли, бабушка, моему горю?
Та говорит:
– Я помочь не могу, только завтра я тебе дам клубочек, и вот ты выйдешь на крылечко, и куды клубочек покатится, ты за етим клубочком иди. А сейчас молися Спасу, да ложися спать.
Он помолился богу и лёг себе спать. Утром стаёт, старуха его накормила и даёт ему клубочек.
– Вот, куды клубочек покатится, ты за ём и иди, а он доведёт тебя до моей середней сестры, может быть, она знает.
Вот он взял клубочек, попростился со старухой и вышел. Ковда вышел из избы и опустил клубочек, клубочек катится по тропке. Он идёт за ним. Только настаёт вечер, он видит: стоит избушка, клубочек катится прямо к ей. Докатился до избушки и остановился. И он заходит в ету избушку и в етой избушке тоже сидит старушка. И он говорит:
– Здрастуй, бабушка.
– Здрастуй, русская коска! Слыхом не слыхать, видом не видать, сам на дом пришёл! Чей же ты, молодой юнош, откудов?
– Ах, бабушка, не напоила, не накормила, стала речей спрашивать. Я ешшо исть хочу.
Старуха <...> – стол поддёрнула, <…> – щей плеснула, на карачки стала – калачей достала: вот он попил, поел, стала она его спрашивать, а он таким же родом и ей рассказал, как первой, и вот, между прочим, говорит:
– Иду на услужение к дьяволу, не поможешь ли моему горю?
Та говорит:
– Я помочь не могу, только завтра я тебе дам клубочек. Выйдешь на крылечко, и куда он покатится, ты за ним и иди. И етот клубочек доведет тебя до старшей сестры, она лучше меня. А сейчас ложися спать. Утро вечера мудренее.
Утром он стаёт, она напоила, накормила его завтреком и вручила ему клубочек. Ковда он простился со старухой, вышел из избы, опустил клубочек. Клубочек катится по тропке, и день идёт к вечеру, и вот он видит: стоит избушка, заходит он в избушку, сидит тут старая старушка, он и говорит:
– Здрастуй, бабушка.
Она и говорит:
– Здрастуй, русская коска! Слыхом не слыхать, видом не видать, сам на дом пришёл! Чей же ты, молодой юнош, откудов?
– Ах, бабушка, не напоила, не накормила, стала речей спрашивать. Я ешшо исть хочу.
Старуха <...> – стол поддёрнула, <...> – щей плеснула, на карачки стала – калачей достала: вот он попил, поел, стала она его спрашивать, то он также и рассказал:
– Не поможешь ли моему горю?
Она подумала, немножко помечтала и сказала:
– Не знай, ложись спать, утро вечера медрене.
Ковда он лёг спать, с устатка уснул крепким сном, она вышла на двор, свистнула, гаркнула и явились двенадцать духов. Она их спрашиват:
– Кто знает, как помочь етому человеку в его горе?
Один из них и говорит:
– Вот есть такая-то речка, пускай он завтре: доходит до её, и тут он обязан ночевать, но только утром, чуть заря, прилетят двенадцать голубиц, ударят об землю и сделаются красавицами. Из их одиннадцать старших разденутся и будут купаться, а двенадцатая, младшая, будет караулить ихую одежду. Ковда ети одиннадцать выкупаются, и оденутся, улетят, товда двенадцата разденется и будет купаться, он товда пускай у ней одежду украдёт и спрячется. Ковда она выкупатся, выйдет, схватится свою одежду и будет ругать и пугать, но он пускай молчит и сидит. Ковда она не скажет, что: «Кто мою одежду взял, если старше меня, то будь отец мой, младше меня, будет брат мой, а ежли ровня моя, будет супруг мой». Товда он пусть выходит и ондает одежду ей, она поможет ему всему горю.
И вот назавтре он стал, старуха ему все рассказала, он попростился и отправился. И вот доходит до етой речки, об которой ему говорили. Он остановился около её ночевать. Утром, только чуть заря, он слышит, летят голубицы, прилетели, ударились об землю, сделались двенадцать красавиц. Одиннадцать разделися и зачали купаться, а двенадцата, самая младшая, сидит... одежду ихнюю караулит. Ковда оне стали купаться и приставляться, шлёпаться рукам и брызгаться водой, – выкупались, выскочили на берег, ударились об землю и сделались одиннадцать голубиц и улетели. Товда младшая разделась и стала купаться.
Товда он подошёл, украл одежду и спрятался. Ковда она выкупалась, вышла на берег, видит, одежды нету. Посовалась туды-сюды – нигде не видит и говорит:
– Кто смел мою одежду взять, давай сейчас, а то задавлю!
Ну, он себе притаил дух, лежит, молчит, бот она туды-сюды, стала его страшшать:
– Кто взял, от меня не уйдёт, всё равно найду!
Как она ни пугала, как она ни страшшала, он всё молчит, лежит. Она видит, что делать нечего, одежду ей никто не даёт, а взять не знает где. И говорит:
– Ну, кто же мою одежду взял? Ондай, – говорит, – ежели старше меня – будь отец мой, ежли младше меня – будь брат мой, ровня моя – будь супруг мой!
Ковда сказала, что будь супруг мой, товда он выходит и подаёт ей одежду. Ковда она взяла от его одежду и говорит:
– Знаю теперя, кто ты, что ты идёшь в услужение моему отцу, но помогу твоему горю. Вот что, – говорит, – теперя я улечу. Ты иди недалеко, и вот из лесу выйдешь на плошшадь, и сразу увидишь дворец моего отца, и ты нимо его иди, на его не гляди. Ковда пройдёшь дворец, увидишь двенадцать дворцов, мы живём в их – двенадцать дочерей его. И вот ты, – говорит, – одиннадцать дворцов пройдёшь, и в кажным будут приглашать тебя: пожалуйста, молодец, попить, погулять, повеселиться, – но ты не обращай на их внимания и не гляди. Ковда подойдёшь к двенадцатому, тут и будет сидеть под окном красавица и плакать, – вот тут-то ты и заходи, – ето я сама и буду.
Да, тут оне с ей попростились, она ударилась об землю, сделалась голубицей и улетела.
Ковда он отправился и скорым временем выходит из лесу. И видит – стоит великолепный дворец, он идёт нимо етого дворца и не обрашшат внимания на его. Ковда проходит етот дворец и видит: стоят двенадцать дворцов. И вот он идёт нимо их. Под каждым окном кричат ему:
– Пожалуйста, молодец, попить, погулять, повеселиться!
Но он не обращат на их внимания. Ковда приходит к двенадцатому и видит: под окном сидит и плачет красавица. Он поворачивает и заходит во дворец, та сейчас вскакиват, обнимат его и садит за стол. И начала его угошшать. Ковда угостила его и говорит:
– Ну-с, теперя идите к моему отцу, своему хозяину, что он вам даст, какую работу.
Вот он приходит к своему хозяину, тот на его смотрит и говорит:
– Ага, пришёл!..
Он и говорит:
– Как же я не могу прийти, когда мне суждено у тебя быть.
– Дак вот что, сегодняшней ночи работу дам.
Выводит его на крыльцо и наказыват:
– Вот, – говорит, – видишь хребет? Чтобы сегодняшной ночи его убрать, распахать пашню, посеять пшаницу, вырастить её и выжать, омолотить и смолоть, испекчи и к завтреку мне мякиньки принести.
Он и думат:
– Мне етого и во век не сробить.
Идёт, запечалился, она его спрашиват:
– Что запечалился?
– Да, вот, – говорит, – мне задал работу.
– Какую?
– Да вот сегодняшной ночи хребет убрать распахать пашню, посеять пшаницу, вырастить, выжать, оммолотить и смолоть, да ещё к завтреку мякиньки испекши.
– Ето, – говорит, – не служба, а службишка. Служба впереде. Молися Спасу, ложися спать – утро вечера мудреие.
Он думат: «Все равно: семь бед - один ответ!» Помолился и лёг спать.
Ковда он лёг спать, та вышла на двор, свистнула гаркнула, собрались к ней духи:
– Какую ты нам работу задашь?
Вот она имя и говорит:
– Видите етот хребет?
– Видим.
– Чтоб к завтрему его убрать, пашню спахать, пшаницу посеять, вырастить, выжать, оммолотить, смолоть и мякиньки к завтреку испекчи.
Вот оне принялись рвать, колоть, пахать, таскать, сеять, жать, молоть, – и к утру всё было готово: оммолотили, и спекли, и мякиньки принесли. Она будит его, завязыват платочек:
– Ну, вот неси!
Ковда он вышел во двор, и видит поле чисто стало. И вот выходит, приносит ему к завтреку мякиньки.
– Извольте получить!
Ковда он взял мякиньки.
– Ну, – говорит, – сейчас иди, отдыхай, а вечером опеть являйся.
Вечером являтся к ему, приходит и говорит:
– Что прикажете?
Он говорит:
– Ну, вот, сегодняшней ночи я тебе дам работу такую, чтобы ты сегодни в ночь против моего дворца построил каменну церкву, к утру чтоб всё было готово, были кумпола и колокола и свяшшенник в ей пел.
Ну, он опеть идёт, запечалился. И думает: «Мне етого и во веки не сделать!»
Ковда приходит уже домой, то супруга его спрашиват:
– Ну, что он тебе задал?
– Да он то задал мне, что и во век не сробить.
– А что же такое?
– Дав ночь церкву сделать против дворца, чтоб всё к утру было готово, чтоб были кумпола, колокола и чтоб свяшшенник пел.
– Ето, – говорит, – не служба – службишка! Служба вся впереде. А сейчас молися Спасу и ложися спать.
Ну, уж он стал на её надеяться. Помолился Спасу и лёг спать.
Она вышла на улицу, крикнула, гаркнула, собрались к ней духи:
– Какую ты нам работу задашь?
– Чтоб к утру выстроить церковь каменную, чтоб были в ей кумпола и колокола, чтоб свяшшенник пел.
Ну, сейчас оне взялись: кто камень ломат, кто стены кладёт. К утру всё стало готово: и кумпола, и колокола, и свяшшенник поёт. Она утром его будит:
– Ну, ступай, сдавай!
Он стаёт, вышел. Действительно, построена церковь; колокола и кумпола и свяшшенник в ей поёт. Приходит к ему и говорит:
– Церковь готова!
Он вышел, посмотрел: действительно, всё готово.
– Теперя я тебе задам службу: вот выезди мне жеребца верьхом, который на узде не был.
Он идёт весёлый домой, радый.
– Вот ету службу я сделаю!
Жана и спрашиват:
– Ну, что, какую он тебе службу задал?
– А что ета служба лёгкая.
– Да какая?
– А вот – жеребца объездить.
– Ну, нет, – говорит, – ето-то служба и есть служба. Как обробешь, так он тебя и съест. Иди, – говорит, – в кузницу и скуй пять железных прутьев.
Он пошёл, сковал пять железных прутьев и приходит обратно.
– Ну, вот, топеря можно учить. Ковда ты придёшь, – говорит, – и он даст тебе узду и поведёт тебя в конюшню, где он сидит. И только дверь отворит, он разинет пасть и кинется на тебя. Но ты, смотри, не робей и бей промеж ушей. Ковда ты его ударишь промеж ушей, надевай узду товда, и ты садись на его, й бей до тех пор, пока не забьёшь всех пять прутьев! А ежли только обробешь, то он тебя проглотит.
– Ладно.
Он приходит к конюшне, даёт ему хозяин узду. И как только отворил дверь, конь разинул пасть и кинулся на его. И он не обробел, дёрнул его промеж ушей, быстро надел узду и сял на него. И он его понёс, а он его давай дуть.
Вот уже один прут обдул, тот его несёт, принялся за другой, и другой обстегал, а тот все несёт. Ковда четвёртый обстегал, он стал тише, и за пятый принялся, и уж на боках не стало мяса, остались одне кости, и до теж пор стегал, пока ступью не пошёл. Тогда поехал во дворец, и приехал в конюшню и ушёл домой.
Пришёл домой и сказыват своей нареченной супруге, а та ему говорит:
– Ето ты не жеребца учил, а самого моего отца учил. Вот утре пойдёшь, он будет нездоров лежать.
Утром идёт сдавать жеребца, приходит в дворец, заходит к своему хозяину, хозяин его лежит: весь забинтован.
– Ну, господин хозяин, выучил жеребца, идите примайте!
– Хорошо, – говорит, – знаю, кто тебя научил. Так вот что, ты возьмёшь её за себя замуж?
– Возьму.
– Ну, ковда так, уж так, я тебя повенчаю.
Потом зовёт свою дочь и говорит:
– Что, пойдёшь за его взамуж?
– Я, – говорит, – давно согласна.
– Так вот, я сегодни вас повенчаю.
Ну, и сейчас свадьбу сыграл и концом. Ковда, будем говореть, повенчал он их, и пирушку завёл. А потом надо вести их на ложу. Примерно, какI добрый отец. А ложу-то велел бритвами убрать, чтоб оне сразу зарезалися. А ковда повели их на ложу, снимат она с себя платок и постилат постель.
– Ну, теперя лягем, – говорит.
Вот, значит, оне стали жить с ней, а ему, отцу-то отомстить злобу свою хочется, а сделать ничего имя не может. Вот он и придумал. И говорит имя:
– Вам нужно отпоститься.
И вот, говорит:
– Идите в ету церкву, вы должны в ей поститься.
И он рашшитывал то, что ковда оне зайдут в церкву, их в церкве зацереть и зажегчи церкву, и оне там сгорят. Оне собрались, пошли, и она взяла с собой холстину.
Ковда оне зашли в церку, и он запер и зажёг. А она махнула холстиной, и очутилися наверху. Товда слезли и пошли уже домой наутёк, к отцу уж его.
Оне идут себе путём-дорогой, церква уж ета сгорела, он приходит: смотрит, видит, тут их нету. Значит, ушли. Товда он посылат за имя погоню.
– Взять их и привести.
Вот погоня погнала, те идут. Она ему и говорит:
– Приложись-ка ухом к земле. Нет ли за нами погони?
Он приложился ухом к земле и слышит потоп.
– Да, – говорит, – есть погоня.
– Так, – та говорит, – вот что: я сделаюсь избушка, а ты будешь старушка. И вот, ковда оне догонют и сюда доберутся, и спросют: «Давно, баушка живёшь?», ты скажи: «Я живу сто лет здесь». И те будут спрашивать, что не видали ли таких? Ты говори: «Не видала». И вот на тебе мякиньки – ты дай их им и скажи: «Нате, повезите своему барицу гостинцы».
И действительно, как она сделалась избушка, а он сделался старушка, прилетает погоня.
– Здрастуй, баушка, давно ты здесь живёшь?
– Сто лет.
– Не видали ли таких-то, не проходили ли?
– Нет, я никого не видала. А вот нате мякиньки, повезите своему господину.
И вот оне взяли мякиньки и вернулись назад. Ковда приезжают, спрашиват:
– Ну, что, не видели ли кого?
– Нет, только видели стареньку избушку, а в ей старушку. Она вот прислала вам гостинцы.
Развязали, а в узелке-то не мякиньки, а конски шевяки.
– Да ето оне и были. Надобно было их брать.
А оне опеть свой путь продолжают вперёд. Он и говорит:
– Ступайте, берите их.
Ну, значит, оне опеть пустились в погоню.
Вот оне идут, она и говорит:
– Приложись ухом к земле: нет ли за нам погони?
Он приложился, слышит потоп.
– Вот что, ето погоня. Я сделаюсь церквой, а ты попом, и ты бери кадилу, и ходи, кади, пой алилую с маслом. Ковда зайдут и будут спрашивать: «Не видал ли таких?», ты скажи: «Я служу здесь двести лет и никого не видал».
Действительно, приезжает погоня, спрашиват:
– Не видал ли таких-то, не проходили ли здесь?
Он отвечат:
– Я служу здесь двести лет и никого не видал.
Оне ворочаются, обсказывают хозяину.
– Никого не видали?
– Нет, только видели церкву, а в ней попа с кадилом, кадит, да поет алилуйю с маслом.
Он и говорит:
– Это самое оне! Надо было их брать. Сейчас я сам поеду вдогоню.
И пустился он сам в погоню за имя.
Оне опеть свой путь продолжают. А она ему опеть:
–Ну-ка, приложись ухом к земле: нет ли за нам погони?
Он приложился, слышит:
– Ох, жостокий топоп.
– А ето, видно, он сам гонит.
– Так вот что, я тебя сделаю огненным озером, а сама уткой буду.
И вот он сделался огненным озером, а она уткой.
Вот хозяин, он подошёл к етому озеру. Видит, дочь его плават уткой, а зять огненным озером. А взять их не может. Он слезат с лошади и сделался охотником, снимает ружьё и хочет ету утку убить.
Ну, он зайдёт с етого берегу, она на другой берег упловёт, он зайдёт на тот, она опеть на етот. И вот он ходил, ходил и ничего не мог добиться и говорит:
– Будь же ты три года огненной рекой.
А сам вернулся назадь домой. И вот так, ковда он уехал, она сделалась опеть девицей, а он человеком, и она ему говорит:
– Ты иди домой, и вот тебе рубашка, ты её никовда не сымай, хоть вороток её до пусть на тебе будет, а я должна три года быть огненной рекой.
Так он приходит домой, родители возрадовались, что возвратился их сын домой. Вот и стали в радости жить, и сын их стал всем управлять. А про неё будем говореть: она пошла как огненной рекой. Вот он живёт себе, управляет, и вот ему стали предлагать родители жаниться. Он и говорит:
– Нет, у меня ето время не дошло, да и невесты нет.
И вот дальше-больше, стали к нему больше признакамливаться, разные там девушки, енеральские, министерские дочери, и стали сомушшать его. Но он в одноче говорит:
– Нет, – говорит, – ето време не дошло. – И уж донашиват ету рубашку. И родители стали просить его снять ету рубашку.
– Нет, – говорит, – не сыму, покуль сама не свалится.
И вот он живёт год, другой и также зачинает третий. И вот его все соблазняют жениться. И рубашки уже остаётся один воротник. И вот, в конце концов, сомустили его. Нашлась одного графа дочь, которая могла к ему подлезти и соблазнить его, чтоб он снял вороток, всё ж он его не бросал, а у себя держал. И вот уже посватал себе невесту. И все об етой думат.
Ковда назначили день бракосочетания, и вышел как раз в етот день строк той текчи реке. Ковда они уже приехали в церковь, и уже поставили их рядом, та приходит в церковь
– Что ж, Ваня, ты забыл меня и где сорочка, которую я тебе давала?
Он товда отпихнул ету и приказал принести вороток. Ковда ему принесли вороток, он взял его, тряхнул, рубашка новая оказалась. И товда надел рубашку и говорит:
– Вот моя наречённая супруга!
Вот товда и обвенчались – пир-пирком и свадебка. Ну и свадьба была весёлая. Вина и пиво много была, а я даже пьяной напился.

Словарь

Бранная скатерть сделана из узорчатой ткани, в которой нитяная основа перебирается (или берётся) по узору.
Межимец – мизинец.
Ниоткуль – ниоткуда.
Подорожнички – пирожки, которые пекли в дорогу, часто с яйцом или творогом.
Поет алилуйю с маслом – т.е. священник ведёт богослужение.
Русская коска – т.е. кость.
Сомустить –  склонить, соблазнить, смутить, побудить наущением или соблазном, прельстить («Толковый словарь живого великорусского языка», В. И. Даль).
Шевяки – сухой помет домашней скотины.