| Об авторе |
 Автор
Произведения
О жизни и творчестве
Художники рисуют книгу
Портрет в книге |
Гольдфарб С. И. / Произведения
Пионовая поляна
Большой тёмно-красный автобус отправлялся на Байкал. Если уж совсем точно – в Листвянку, посёлок, который вытянулся вдоль байкальского берега. Эти выходные Вовка проведёт у родни – у тёти Капы. Мама проводила его до автостанции, усадила к окну, дважды поцеловала и попросила соседа приглядывать за сыном.
Вовка помахал маме рукой, улыбнулся и пожал плечами, дескать, ну чего ты переживаешь, всё будет хорошо, не маленький. И то верно – какой ты маленький, если тебе уже целых 12 лет!
Автобус мчался, мягко подпрыгивая на дорожных неровностях, натужно фыркая на подъёмах. За окном мелькали всё ещё хмурые утренние таёжные прогалины, низкорослые берёзки у болотистой обочины, стройные красивые сосны и ели, словно на подбор, вдоль дороги. День только начинался, и солнце не успело ещё пробиться к придорожной тайге, разогнать туман, в котором плавали верхушки хвойного царства.
Вовка ждал чуда, которое случалось каждый раз, как только позади оставалась деревня Большая Речка. Сразу за ней начинался дорожный спуск. Автобус «падал» в него, а потом взлетал на горку. В тот же миг блесками начинала слепить Ангара – здесь она была особенно широка. Ещё секунда, другая – и покажется Байкал. Он открывался всей своей широтой, необъятностью водной глади – голубой в солнечную погоду, серой, когда облака зависали над ним плотным слоем, проявлялся чуть размытым в дождь, но всё равно всегда большой...
У Лимнологического музея автобус притормозил, высаживая учёных из Иркутска, и дальше поехал медленно – по узкой просёлочной однопутке сильно не разгонишься, да и зачем – конец пути. Здесь, прямо у дороги, стоял памятник. Скромную четырёхугольную башенку его венчала звезда, а на белой грани, обращённой к Байкалу, золотыми буквами были высечены фамилии здешних сельчан, погибших на войне. И если подсчитать, сколько их не вернулось в Листвянку, выходило, что беда заходила в каждую семью посёлка.
Здесь всегда собирался народ по праздникам. Баянист дядя Игорь виртуозно растягивал меха, пританцовывая и подпевая. Тут же в майские дни поминали погибших на войне и просто кучковались, чтобы узнать поселковые новости.
У памятника всегда лежали ярко-красные байкальские пионы.
...Тётка встретила его у калитки, оглядела с пяток до макушки, покачала головой от вида «худющего» племяша и, приговаривая: «Матушки-батюшки, довели мальчишечку», потащила Вовку в дом. Тут же из холодной кладовки выволокла большую глиняную макитру. Вовка взял сито, и тётя Капа, обхватив макитру двумя руками, ссыпала в сито муку. Потом завела тесто «на пироги и шаньги» и, громыхая ведром, понеслась к стайке, где жила корова Марта, чтобы сегодня же, «с утречка», влить в Вовку деревенского молока.
А после Вовка, «наетый и напитый», выпятив для виду живот барабаном, чтобы хоть как-то успокоить тётку, пошёл на пристань, где стоял катерок Лимнологического музея, и звонко крикнул: «Эй, на «Гордом»!»
– Кто нарушает корабельный порядок? – донеслось из открытой двери кубрика.
Это означало, что дядя Саша на корабле, и Вовка с нескрываемой радостью полез на катер.
Накрутив вдосталь штурвал, накомандовавшись до хрипоты, он спустился в кубрик и с удовольствием гонял тощий чай с белой булкой, слушая байки дяди Саши.
– А знаешь ты, Вовка, что раньше здесь был не посёлок, а самое настоящее бойкое портовое селение, и называли его не коротким именем Листвянка, а с уважением величали Лиственничным? Потому что охотники и рыбаки здешние славились на всю округу. Бывалые люди мыли золотишко по распадкам – самородки время от времени попадались. А байкальские ледоколы! Известно тебе, что оба швартовались и зимовали вон там, в рогатке на другом берегу истока Ангары, куда подходила железная дорога?
– В рогатке?
– Ну да, специальную пристань-загогулину им построили, они в неё и заходили. Теперь в посёлке больше учёные да туристы. И катерок наш тоже научный. Ходим-бродим по Байкалу – изучаем... Говорят, одних рек за тысячу в Байкал впадает. Даже ветра тут непростые, со своими повадками и именами: Горный, Сарма, Шелонник, Култук, Баргузин и Холода.
Ты спрашивал, почему одни улицы в посёлке узенькие, а другие широкие? Так ведь их не человек делал, а природа!
А от чего название села пошло, догадаться легко. Видел дома из толстых лиственничных брёвен? Простояли они лет сто, а может, и больше. И ничего им не стало, они ещё сто лет простоят. За лесом далеко не ходили, тут он был – сплошной листвяк. Вот и прозвали село Лиственничным.
Без собаки у нас здесь не обойтись – горы да тайга. Случалось за посёлком не только дикую козу, но и лисицу, изюбря и даже медведя видеть. Помнишь, как в прошлый твой приезд шатун по Листвянке протопал?
Если подняться по распадку к Верхнему ручью, увидишь поляну, сплошь усеянную ярко-красными пионами. Наш академик Григорий Иванович Галазий говорил, такой цвет только здесь на Байкале встречается.
Не знаю, правда или нет, но от бабки Шепотухи слышал сам, будто пионы с той поляны счастье приносят...
Дядя Саша посмотрел на часы.
– Заболтались, скоро совсем стемнеет. Капа, поди, пирогов напекла, ждёт племяша к столу. Давай, Вовка, двинем по домам, завтра новые тары-бары начнём. А может, и поплывём куда, если команда будет...
...Ночи в Листвянке и правда короткие, а ещё тёмные-тёмные. Если бы не луна на небе да свет, пробивающийся сквозь оконные ставни домиков, да огоньки редких пароходов, легко можно было бы заблудиться в этой черноте.
Дом тёти Капы стоял на самом взгорке. Отсюда хорошо виден Байкал. А если прислушаться, то кроме уханья птиц, лая собак и ещё каких-то странных ночных звуков услышишь самый настоящий морской прибой: шших-ххфф-а, шших-х-фа...
Перед сном можно посидеть на крылечке и пофантазировать, глядя на небо, сплошь усеянное мигающими звёздами, а плошка луны совсем рядом... Если долго смотреть на неё, то кажется, что она приближается, что там что-то двигается, сверкает. Так есть ли жизнь ещё где-нибудь, кроме Земли?!
Звезда упала – успевай загадывать желание: чтобы отец скорее вернулся из командировки, чтобы маме дали отпуск, и тогда они все вместе отправятся к морю.
А звёзды над Байкалом падают чаще обычного. Отчего?
Лайка по имени Боня, для порядка поворчав и тявкнув в темень, осторожно легла рядышком. Вовка, конечно же, приласкал её, погладил по голове, почесал за ухом. От удовольствия та заурчала, точно кот на тёплой печке. С собакой не страшно и в такую темень. Попробуй кто чужой без спросу во двор зайти!
В стайке гремит ведром тётя Капа. Она что-то выговаривает Марте, а та важно жуёт сено. Ещё бы, полпосёлка ходит к хозяйке за молоком. Всем хватает...
Марта – красавица: рыжая, с белыми пятнами по бокам, рожки маленькие, глаза огромные. Тётя Капа ласково называет Марту «болтушкой». И правда, та ни минуты не молчит: всё «му-у-у» да «му-у-у». А стоит заглянуть в стайку, затихнет, пялится своими глазищами и звучно чавкает розовыми губами.
Ещё Вовка любит смотреть, как тётка ловко управляется с ухватом на длинной ручке. Подхватит горшок с гречухой – и бух в печь.
Сверху маслице, своё, деревенское. Растопится оно, и по всему дому такой запах пойдёт, что нет сил терпеть, скорее к столу. На Байкале всё оживает, вот и каша в печи своё шепчет: «пых-пых». Самое время по тарелкам.
После ужина, когда прибран стол, тётя Капа высыпала на старую столешницу гречневую крупу и поделила её на две части. Кто быстрей переберёт? Да только Вовка заранее знает – тётя Капа будет первой. Её пальцы быстро-быстро отделяют чёрные зёрна от тёмно-коричневых гречинок.
А то ещё песню запоёт, протяжную:
Несутся всадники лихие
По всем концам сибирских стран –
Проворно скачут из полян,
Влезают на горы крутые,
Спускаются в ущелья скал,
Въезжают в дебри вековые,
Куда и свет не проникал...
Песен её Вовка не любит, уж больно они грустные и длинные. Сразу в доме тихо-тихо становится, словно нет вокруг ни одной живой души.
Вовке больше нравится слушать её истории, особенно про Гражданскую войну. Тут тётя Капа обязательно несколько раз всхлипнет, перекрестится, вздохнёт, охнет как-то по-особенному, и слово за словом...
Вовка плохо представлял себе, что это за война такая, где не на жизнь, а на смерть дрались свои со своими. Только одних почему-то называли «белыми», а других «красными». Почему стали они разноцветными, кто раскрасил их? Но по тому, как часто всхлипывала тётя Капа, как долго молчала, что-то обдумывая про себя, догадывался – тяжёлое было время. Много обиды и страха поселилось. Все свои – и на тебе, не до синячков, а до самой крови бились. Вот и сейчас припозднившийся ужин закончился очередной историей.
– В каком году это приключилось, я теперь и не помню точно. Только и разговоров было – белочехи, белочехи... Это, парень, мужики из Чехословакии бывшей. Какого ляха их из родной стороны на другой конец света принесло да в нашу даль забросило, сказать не могу. Не знаю, племяш. А потом, видать, надоело им за белых-красных в землю падать, и решили они сбежать на восток, к океану, а уж оттудова по домам. Обратно через Россию им, видать, не разрешили. Ох пограбили они наши земли знатно, вот чё под руку попадало, всё и грабили. Мало нам, значит, свои друг другу чубы дерут, шашками рубятся, из пушек бьют, так ещё и эти, чужаки.
Ну вот, было дело, беляки красных побили. Конец, говорят, пришёл Советской власти. День стреляют и ночь стреляют. Всё им большевики мерещатся. Сколько людей погубили, кто скажет? До Листвянки добрались. Здесь ведь рядом ледоколы стояли – красная флотилия.
Расквартировали у нас целый эскадрон, причалы и железную дорогу стерегли. В самом селе лютовали: куда партизаны ушли, да кто им из местных помогает?
А мы много ли знали? В селе одни бабы и пацанва остались.
День, другой тихо. Ну, слава богу, успокоились. По дворам, конечно, те же чехи шныряют: молоко, яйца, кур, хлеб – всё тащат.
Раз в три дня солдатики и с ними унтер-офицер на противоположный берег Ангары за Шаман-камень плавали на лодке. Там у них засада схоронилась. Караульных меняли и продукты возили. Ну, мальчишки это дело приметили, совещались, видно, недолго, такое учудили! Незаметно к лодке подобрались, дыру в ней пробили, а потом затычку ловко засадили. Как будто и нет дыры. А к затычке верёвку длинную приладили, галькой завалили да к мосткам привязали.
Вот беляки на тот берег собрались. Метров двадцать-тридцать отплыли, гребнули посильнее, затычка и вылети. В Байкале метр-другой от берега – и по горлышко, а тут и с головой. Вода, хоть и лето, холодная. Искупались белячки, воды нахлебались, перепугались страшно, кое-как на берег выбрались.
Ну, шум-гам! Кто диверсию устроил?! Найти злоумышленников!
Бабы, конечно, воют, озверели беляки. А те порыскали, порыскали, высекли нескольких сельчан для страха, на том дело и кончилось.
Да разве наших пострелов удержишь! Им наука-то не впрок, кожа на заднице зажила, а злость осталась! Словом, новую хитрость придумали.
Как-то ночью собрались, кто постарше, в одном месте, факелы заранее припасённые запалили и шасть по посёлку. Да ещё трещотки, свистульки разные прихватили. Такой гам подняли – не то что живой, мёртвый со страху подскочит.
Свои-то по свисткам сейчас смекнули, что к чему. Из дому не высовываются, а чужакам-то невдомёк – перепугались. Повыскакивали кто в чём, на коней и айда в Иркутск, мол, красные наступают.
Утром вернулись. Отряд вдвое больше. Злющие все, плётками направо-налево хлещут. Не приведи Господь. Кто первым на улице попался, тех и арестовали. В амбар заперли и охрану к входу.
И надо же беде случиться, меня тоже прихватили.
Сидим, горюем. Поняли, что плетьми на этот раз не отделаться.
Солнце как раз на серединку вышло, в амбаре душно стало, ну невозможно. Двери распахнулись, нас всех, арестованных, вытолкнули. А вокруг солдаты цепью, а за ними почти всё село. Нас увидели – воют, причитают. Тут мне ещё страшнее стало. Никогда не видела, чтобы столько народу сразу плакало. Офицер вперёд вышел, обвёл нас всех взглядом и тихо так говорит: «За то, что дважды мне нервы портили, одну душу загублю – впредь неповадно будет». Глазами зырк-зырк и на меня пальцем ткнул. Чем я ему приглянулась?
Бабы опять в крик. А офицер как пальнёт в воздух из револьвера. Не выношу, кричит, слёз и визга. А чтобы всё по обычаю – последнее желание готов исполнить.
Тут уж я долго не думала, и откуда слова взялись. Хочу, говорю, умереть на пионовой поляне, там пусть и схоронят. Офицер рукой махнул, и солдатики исполнять приказ бросились.
Я впереди, они сзади идут, по сторонам оглядываются – боятся, как бы чего не вышло. В горку за село вышли. Унтер запыхался, тот ещё вояка, куда ему в атаку бежать. Где, спрашивает, твоя поляна? А мне что – терять нечего. Только головой покачала, скоро, мол, будет. Выполняй приказ офицера. Уж к самой опушке подошли. Унтер опять ко мне, куда ведёшь, к партизанам? Становись тут, и дело кончим. А я опять ни слова, только головой покачала, дескать, почти пришли.
Метров двести ещё, и к ручью свернули... И ахнули солдатики. Унтер злющий, и тот рот открыл. Словно кровью залита поляна – вся в пионах. В глазах от них рябь. Не видели такой красоты. Очухались, а меня-то и нет.
Перепугались пуще прежнего, туды-сюды, нет нигде, как сквозь землю провалилась. А время идёт, офицер ждёт. Плюнул унтер, солдатам кулак показал, чтобы молчали в случае чего, и пальнул в воздух три раза. Три пули, значит, мне готовилось. Сделали так и ушли.
А я и правда под землю сгинула. Вокруг поляны давно ещё старатели золото мыли, шурфы глубокие копали. Какие засыпало, какие и по сей день стоят. Ребятня там часто в жмурки играет. Вот я в один и сиганула.
В деревне, конечно, ревут, меня оплакивают. Мать, та вообще слова сказать не может. Ночью я домой прокралась, мать успокоила. Хлеба, рыбы прихватила и в тайгу подалась. Там отсиделась, пока белых и чехов не прогнали.
Вот такая история со мной приключилась.
Кончив рассказ, тётя Капа какое-то время молчала, передвигала по столу крупинки, поглядывая на Вовку. А тот сидел не шелохнувшись, словно сам участвовал в делах тех мальчишек.
Глубоко вздохнув, тётя Капа сгребла в полотняный мешочек перебранную гречку и ушла «стелить постелю».
В такие дни она перебиралась на лежанку в маленькой комнате, а большая металлическая кровать с узорными спинками и роликами на ножках отводилась Вовке.
Стелилась «постеля» долго. Вначале тётя Капа ловко взбивала перину, складывая её вдвое, подбрасывая несколько раз, потом разбирала гору подушек, оставляя самую большую и самую маленькую, бутечку, которую на «ухо класть». Из старого большого сундука извлекалось жёлтое верблюжье одеяло – ночью на Байкале прохладно. Вовка залезал под одеяло с головой, оставляя по тёткиному совету маленькую щёлочку, через которую приходят сны. На Байкале они снились часто и всегда разные. Только один о пионовой поляне повторялся. И Вовка, словно наяву, видел, как хитро и ловко провела тётя Капа злого унтера.
В городе Вовка засыпает долго – ворочается, а здесь даже вспомнить не может, когда приходит сон. И утром всё по-другому: не надо долго тереть глаза, оттягивать момент, чтобы сбросить тёплое одеяло...
...Проснулся Вовка от шума дождя. Большие капли шлёпали по стеклу, стекали вниз, догоняя друг друга, превращаясь в маленькие ручейки. Вовка выбрал два самых узеньких и загадал: если они сольются, встанет сразу, без уговоров.
Так оно и вышло.
Вовка, ёжась и позёвывая, поплёлся на кухню.
Тётя Капа уже хлопотала у печи.
– Ну, здрасте-мордасте. Ты чего спозаранок на ногах? – удивилась она, увидев Вовку. – Вы, городские, любите поспать.
Тот пожал плечами.
– Приспичило, – догадалась тётя Капа.
Вовка покраснел и насупился.
– В туалет пошлёпаешь, клеёнку накинь – мокрынь. У нас удобства на улице.
Вовка вышел на крыльцо и замер – всё вокруг было живым и звонким. Лужи пузырились, капли падали с козырька крыши на землю с каким-то особенным пристуком. Он подставил ладошку и попробовал. Они были тёплыми и терпкими на вкус.
Байкал волновался, но не зло, без сильных волн, а словно убаюканный мелким дождиком, как-то лениво, играючи, выплёскивал их на берег. Даже воробей, и тот вылез из-под укрытия, уселся на забор, нахохлился, как будто кто-то силой выгнал его мокнуть.
...Дом постепенно заполнялся щекочущим запахом стряпни. Вовка быстро поел и отправился на пристань. Катера не было. «Гордый», видимо, ушёл в море выполнять срочное задание института.
Вовка постоял ещё немного и решил сходить к Викентию, или Викеше, как звали его местные пацаны. Викентий учился в восьмом классе, но с Вовкой, который был его младше, дружил и всегда брал с собой, когда ватага, вооружённая хитрыми рыбацкими снастями, уходила подальше от шумных туристов, автомобильной дороги и грохота судоремонтных мастерских.
Рыбачить Вовка пробовал, но получалось плохо – удержать длинное удилище-махало ему было трудно.
А вот Викентий выучил рыбачью науку хорошо. Упрёт удилище в бок, двумя руками крепко обхватит, поднимет вверх, проверит настрой, потом всем телом развернётся, когда влево, когда вправо, в зависимости от ветра, резко махнёт удилищем. Настрой летит точно и ложится куда надо. И тут тоже своя хитрость имеется. Рыба в Байкале ой какая осторожная, у неё свои излюбленные места. На метр перекинешь – не клюнет, ближе – ни за что не подойдёт. Но уж если попал, там, где течение, стремнинка, давай, работай. Веди удилище плавно вверх-вниз, вверх-вниз, а когда большой наплав под воду уйдёт и тут же выскочит – не зевай...
Вовка на рыбалке без дела тоже не сидит. Таскает плавник для костра, огонь поддерживает и, как заправский поварёнок, суетится у котелка, помешивая ложкой, прикрученной к длинной палке, рыбацкий кондёр.
Викентий внимательно следил за тем, чтобы никто не обидел городского, но опасался зря, Вовка давно уже был за своего.
Все поначалу удивлялись, отчего и почему Викентий носится с Вовкой, словно с родным братом, и немножко завидовали. Но потом притёрлись, Вовка в их ватагу вписался.
А причина была. Но о том, что случилось в тот злополучный день с Викешкой, знали немногие: Вовка и его мама, Тимошка с Майкой и, разумеется, сам Викентий.
А случилось это как раз перед началом учебного года. Мать отправила Викентия в Иркутск, чтобы он купил кое-что к школе. Сначала хотела поехать сама, но в последний момент её срочно вызвали на работу, и она, повздыхав, отпустила Викентия одного. Деньги на обратную дорогу завернула в бумажку, сунула в боковой кармашек пиджачка и для верности заколола булавкой. Потом составила список нужных покупок, вручила сыну спортивную сумку и проводила до самой автобусной остановки.
В такое дальнее путешествие совсем один, без взрослых, Викентий отправлялся впервые. Было, конечно, волнительно, но и приятно, что его, наконец, перестали считать маленьким и снарядили в самостоятельную поездку. Ну в самом деле, чем он хуже Серёжки Ажнакина. Серёжка – местная знаменитость, мастер спорта по плаванию. Три раза в неделю он ездит в город на тренировки и тоже без провожатых...
Автобус ещё не выехал из посёлка, а Викентий уже строил планы, как он проведёт этот день. Первым делом, конечно, купит билет на обратную дорогу, потом магазин «Школьник», и он свободный человек. Хочешь – в кино, а можно в кафе-мороженое или даже в Парк культуры, где, по словам Серёжки, открыли потрясающий аттракцион – автомобильные гонки.
За этими размышлениями Викентий даже не заметил, как, проскочив пригород, автобус въехал в Иркутск...
«И отчего это хорошие планы рушатся так часто», – подумал с досадой Викентий, потолкавшись в хвосте длинной очереди за билетами. Казалось, она совсем не двигалась к заветному окошку. «Куплю перед отъездом, – решил он. – На худой конец, уговорю водителя, не оставят же меня в городе совсем одного!»
До «Школьника» было недалеко, но этот день для Викентия явно не задался, о чём выразительно свидетельствовала табличка «До обеда приём товаров». Викентий чуть было не расплакался. Первый раз мать поручила самостоятельное дело, а тут...
До открытия магазина оставалось целых четыре часа, и Викентий, разузнав дорогу, отправился в парк. Он уже подходил к центральному входу, как вдруг услышал, что из двора дома с аркой, что стоял рядом, крик, да нет, не крик, а какое-то завыванье. Оно повторилось подряд несколько раз. Викентий машинально поднял с земли булыжник и стал медленно подбираться к высокой арке, за которой начинался длинный, полутёмный проход во двор. Там он увидел такое, что от удивления опешил и выронил из рук камень.
К столбу качелей был привязан толстый, патлатый парень. Он пытался освободиться от верёвки, которая тугими кольцами пригвоздила его к деревянной стойке, кряхтел от натуги и, видимо, сознавая свою беспомощность вопил, что есть силы.
Вокруг пленника ходила высокая худенькая девчонка в коротком сарафанчике, а в руке у неё были огромные, как показалось Викентию, ножницы. Она держала их двумя руками, они страшно клацали, и девчонка отхватывала прядь за прядью длинные волосы парня. Ей, наверное, надоело слушать его вопли, и она, подступив почти вплотную к своей жертве, сама закричала пронзительно и громко, как только могут кричать девчонки.
– Ты чего орёшь?! Проиграл – терпи. Я ведь тоже могла проиграть и остаться без косы. А будешь головой крутить, могу ухо отрезать!
– Так ведь жалко, Майка!
– Потерпи, Тимоша, немного осталось. Зато будешь красавчиком.
Теперь толстяк только сопел, а девчонка как ни в чём не бывало, поправляя время от времени две тощие косицы, продолжала своё дело.
Викентий не слышал их разговора, но, видя такое, не выдержал и направился к качелям.
– Эй, ты чего там издеваешься, – крикнул он девчонке и ловко перехватил руку с ножницами.
От неожиданности Тимошка и Майка на мгновение притихли.
– Отпусти, больно же, – захныкала Майка.
Викентий разжал пальцы, и в тот же момент девчонка влепила ему звонкую пощёчину, такую звонкую, что даже пленник присвистнул от удивления.
– Это тебе от Маечки, будешь помнить, хватун противный, – зашипела девчонка. – А вот я тебе счас ещё, счас ещё, – и девчонка запрыгала вокруг Викентия, пронзая воздух страшными ножницами.
– Майка, развяжи, я ему тюкну, – опомнился толстяк.
Майка быстро распустила узелок-бантик, и все тут же поменялись ролями. Пленник превратился в охотника, спаситель в убегающего, а Майка ловко забралась на верхнюю перекладину качели, наблюдать с которой за мальчишками было намного безопаснее.
Нет, Викентий не испугался ничуть, но драка означала не только синяки, но, скорее всего, разорванную рубаху, оторванные пуговицы, расквашенный нос и ещё неизвестно что. В такой день, в такой день!
Викентий вертелся из стороны в сторону, изворачивался, пытаясь прорваться к арке, но толстяк упорно наступал, расставив широко руки, отрезав спасительный выход.
Сколько бы продолжалась эта «игра», неизвестно, но тут прямо из-под арки выскочил на велосипеде Вовка. Он только крикнул: «С дороги!», но было поздно... Тимошка не успел отбежать, а Викентий, заметив, что Тимошка рванул в сторону, бросился к выходу – и все трое оказались в пыли под велосипедом.
Драться после этого никому не хотелось. Тимошка показал кулак Майке и медленно поплёлся домой. Вовка уныло стоял над велосипедом, осматривая полученные повреждения, и был готов вот-вот расплакаться. Майка осторожно сползла с перекладины и тоже отправилась домой.
Викентий оглядел себя и только вздохнул. Брюки были в пыли, на рубахе оторвано несколько пуговиц.
Вовка поднял велосипед и потащил его к подъезду.
– Давай помогу, – предложил Викентий.
– Может вместе разберёмся, что тут поломалось? Отец неделю назад купил.
– Заругаются, это точно, – сказал Викентий.
Вовка покачал головой.
– Нет, самому жалко. Айда ко мне.
К счастью, поломки оказались незначительными, и с велосипедом мальчишки справились быстро. Заменили спицу, выпрямили руль, подкачали колёса, а вмятины на крыльях Викентий аккуратно выправил маленьким молоточком.
– Ну, теперь, кажется, полный порядок. Пойду я, пора.
– Постой, сейчас мама придёт. Она тебя быстро в человеческий вид приведёт. Куда ты такой?
– Точно?
Вовка утвердительно кивнул. И правда, раздался звонок, Вовка вприпрыжку кинулся открывать дверь, бросив Викентию на ходу: «Мама на обед пришла».
Алла Алексеевна внимательно выслушала сына и, к полнейшему удивлению Викентия, вместо того чтобы рассердиться, вдруг рассмеялась, да так весело, что и Вовка, и он сам не удержались и тоже засмеялись.
– Подстригли-таки Тимошку?
– Ага.
– И во что, если не секрет, он проиграл свою роскошную шевелюру?
– В «Чапая» Майка его разгромила.
– Ай да Майка, ай да молодец! Так вам и надо. Не будете к девчонкам задираться.
– Это не мы, – обиделся Вовка.
– Ладно, мойте руки и за стол. Пора обедать.
– Мама, подожди. Велосипед мы исправили, а ты Викентию помоги, знаешь, какой он нарядный был.
Алла Алексеевна покачала головой.
– Пойдёмте, поглядим вначале вашу работу.
Вернулась она явно довольная. Потрепала мальчишек по вихрам.
– За ремонт ставлю пятёрку.
– Это он, – Вовка кивнул на Викентия.
– Молодец, мастеровой парень, – ещё раз похвалила Алла Алексеевна. – Ты чей же будешь? Что-то раньше я тебя во дворе не встречала.
– Я здесь случайно. А так на Байкале живу, в Листвянке.
– Вот это здорово, а у нас тётя Капа в Листвянке. И скоро я к ней приеду. Ты знаешь тётю Капу? – обрадованно спросил Вовка.
– Знаю, конечно. Она же завхоз в нашей школе.
– Скоро не скоро, а ты, Викентий, если нетрудно, за Вовкой присмотри. Вечно он в истории попадает.
Вовкину радость как рукой сняло.
– Что я, маленький? Мне няньки не нужны.
– Пускай приезжает. На рыбалку сходим или с дядей Сашей на катере поплаваем, на «Гордом», – уточнил Викентий.
– Это другое дело, – расцвёл Вовка и, забравшись на диван, стал прыгать и кувыркаться на нём, как на батуте.
Алла Алексеевна достала махровый халат и голосом, не терпящим возражений, приказала Викентию переодеться. Потом усадила мальчишек обедать и принялась за дело...
...В магазин отправились на велосипеде. Викентий, как старший, сел за руль. Вовка устроился на багажнике.
Когда все необходимые покупки были сделаны, мальчишки поехали в парк. Они катались на карусели, затаив дыхание, поднимались высоко-высоко на «Чёртовом колесе», а после, к неописуемому восторгу Викентия, целых два сеанса гоняли на маленьких электромобилях. Ещё они успели сходить в кино и съесть по порции мороженого.
К назначенному часу Вовка проводил своего нового приятеля на автовокзал. Так у мальчишек началась дружба, так закончился этот первый по-настоящему самостоятельный день в жизни Викентия.
...У калитки Викешкиного дома Вовка остановился, опасливо поглядывая на большую лохматую собаку полулайку, полудворнягу, которая, услышав шаги у забора, тут же вылезла из своей будки и, лениво зевнув, растянулась у крыльца.
Имя у пса было чудное и близко не напоминающее привычные слуху собачьи имена: Рыжик, Дружок, Шарик, Гусар, Мухтар... Звали Викешкиного пса Фордыбач – от слова фордыбачить, то есть храбриться, зазнаваться, величаться. А всё потому, что эта собака славилась своими непредсказуемыми выходками. То вдруг совсем в другую сторону от следа уведёт, к листвяку мордой подтолкнёт, словно подсказывает, дескать, тут стой. Сама кругляка даст, смотришь, зайца гонит. А то вместо белки на ветке к собольку выведет. И много чего ещё водилось за этой странной собакой. Зная о проделках Фордыбача, Вовка в калитку войти опасался и принялся орать:
– Викеш! Викеш, ты дома?
Викентий оказался на сеновале.
– Заходи, не тронет. Фордыбач, свои.
Пёс послушно отправился в конуру, и только тогда Вовка решился зайти во двор.
Викентий жестом позвал Вовку к себе на верхотуру.
– Давай, лезь, что покажу, закачаешься.
На сеновале было тепло и таинственно. В полумраке казалось, что это не солома, а мягкая золотая трава, и Вовке так захотелось прыгнуть на неё.
– Гляди, – Викентий протянул Вовке настоящую красноармейскую шашку. По всей длине её, от эфеса до кончика острия вязью шла надпись: «За красноармейскую доблесть в революционных боях».
– Где взял?
– Не взял, а дали. На старой Кругобайкальской дороге дед Иван живёт. Ну помнишь, рассказывал я, как он в школе у нас выступал?
– Конечно, помню.
– Дед Иван давно ещё, в революцию, партизанил. Эту шашку ему сам главком Северо-Восточного партизанского отряда вручил. А теперь вот Иван Тимофеевич попросил это боевое оружие передать в наш школьный музей. Он так далеко уже не ходит – трудновато. Потому мне поручил.
– Насовсем передать?
– А ты как думал? Мне задание дали побывать у Ивана Тимофеевича, записать его воспоминания и автобиографию, чтобы поместить их рядом с шашкой. Поедешь со мной?
– Конечно, поеду, если отпустят.
– С дядей Сашей я договорился, к старой дороге перевезёт, а потом на передвижке прямиком до разъезда.
– Я тётю Капу уговорю, ты только без меня не уплывай.
– Ладно, если что, скажи, под мою ответственность.
– А когда едем?
– Завтра, в семь утра отходим. Смотри не проспи да с вечера соберись в дорогу. Дядя Саша ждать не будет, ему учёных вывозить надо.
Где-то в конце сеновала послышался шорох, и из соломы показалась вначале рука, потом другая, и, наконец, голова Антона, брата Викентия. Мальчишки от неожиданности чуть не скатились вниз.
– Эй, страшилище, ты чего здесь делаешь?! Подслушиваешь, да?
– Шпал я, Викеша, – признался Антошка, снимая с головы соломенные стебельки. – А вы меня ражбудили. Шами-то к деду Ивану шобралишь, хитренькие, а мамка ничего не жнает. Ох и жаругаеца... Меня вожьмите, я буду вас шлушаца, а?
– Шами с ушами, – передразнил Викентий брата.
– Я «эш» не выговариваю, а ты шмеяца, да?!
По всему было видно, что Антошка от обиды вот-вот заплачет.
– А откуда ты знаешь про деда Ивана? – не унимался Викентий.
–Во шне пришнилошь, – с вызовом ответил Антошка. – Что, берёте?
– Возьмём, Викентий, – вступился Вовка.
– Да пускай едет, не жалко.
– Шаблю подержать дай, а, – канючил Антошка.
Он подполз к старшему брату, осторожно взял шашку и долго рассматривал её, а потом вдруг вскочил, с трудом поднял саблю над головой.
–А-а-а-а, вшех порубаю, – заорал что было мочи Антошка.
Перепуганные Вовка и Викентий упали плашмя на солому, но Антошка и сам упал, не удержавшись.
– Ишпугалишь, ишпугалишь, – засмеялся Антошка. Он был явно доволен своей выходкой. – Вштавайте, шлышите, я прошто пошутил.
– Вот псих ненормальный. Оставим одного, будешь знать.
Антошка обиделся и уполз в дальний угол сеновала.
– Я в школу пошёл, а вы готовьтесь. Слышишь, Антошка, с мамой сам переговорю, ты не суйся со своими шуточками, только всё испортишь, – уже примирительно сказал Викентий.
Утро выдалось ветреное, Байкал сразу стал неприветливым. Вода, которая в солнечный день отливала голубизной, посерела. Волны, пока ещё небольшие, казалось, с каждой минутой становились всё сильнее и сильнее. Они белыми барашками накатывали на берег, унося с собой песок и мелкую гальку. Надвигалось ненастье.
Катерок напоминал сейчас игрушку. Он прыгал у причала, и мальчишки с опаской, стараясь не смотреть на волны, по одному, поддерживая друг друга, перебрались на борт. Маленькая палуба блестела от брызг. Дядя Саша суетился, делая последние приготовления.
– Юнги, за борт не свешиваться, без баловства. Ветер крепчает, эх, благодать, побросает, покачает.
Дядя Саша плавал на Байкале много-много лет. И баржи водил, и лес сплавлял, и «Комсомолец», самый большой пароход на Байкале, был под его началом. Вся-то жизнь его здесь прошла. И знали его всюду: и в Максимихе, и в Баргузине, и в Нижнеангарске, и в Северобайкальске. Потому что не было вокруг моря такого места, где бы он не бывал.
Сегодня дядя Саша по случаю выхода в море надел тельняшку, капитанскую фуражку и китель с золотыми нашивками.
– Ну, готовы к отплытию?
– Готовы, – нестройными голосами ответили притихшие мальчики.
– Да вы никак дрейфите? – удивился дядя Саша. – Отставить! Слушать команду ушами, исполнять головой, руками и ногами. В кубрик арш! Жилеты спасательные на-деть. Чайник вскипя-тить. Булку на-резать. Ясен приказ?
Мальчишки закивали.
– К исполнению присту-пить!
Заурчал, набирая обороты, двигатель, швартовочный канат выбран на катер, а «Гордый», ещё послушный волнам, трётся бортом о причал, словно боится отбиться от берега. Но вот дядя Саша повернул штурвал, и катерок, ныряя носом в волну, стал забирать влево, туда, где виднелась полоска земли и проступали сквозь серость ненастья тёмные холмы Прибайкалья.
В кубрике было темно. Мальчишки осторожно, удерживая равновесие, спустились вниз по узенькой лестнице.
Вовка нащупал рубильник и включил свет. Викентий поставил на плитку чайник.
– А жачем жилет надевать? – поинтересовался Антошка.
– Неясно, что ли. В жилете не утонешь, будешь на волнах трястись, пока кто-нибудь не найдёт. Давай, напяливай без лишних слов, – подгонял брата Викентий. – Слово капитана – закон для всей команды на корабле.
– Я тонуть не хочу, – захныкал Антошка. – Давайте нажад вернёмша.
– Никто тебя не тащил. Братцы, возьмите, братцы, возьмите. Помнишь? – и неожиданно для самого себя Викентий отвесил Антошке подзатыльник.
Тот сел на лавку и обиженно притих.
До порта Байкал плыть недалеко, но порывы ветра и встречная волна играли катером, и со стороны могло показаться, что судёнышко крутится на месте.
– Не молчите, рашкажите что-нибудь, – взмолился Антошка. – Не так штрашно будет.
– Мы однажды в грозу попали, – начал Вовка. – Вот это жуть так жуть. Грохочет всё, как в железной бочке, град барабанит, и ветер гудит. Молния бухнет, потом другая, а третья прямо в землю ушла недалеко от нас. В глазах защипало. Потом раз, и всё стихло. Земля там, где молния в землю ударила, как ножиком вспорота.
– Это что. Антошка, помнишь, как на Байкале ветер сарма волну поднял выше школы высотой? Точно. Все лодки прямо на дорогу выбросило. Причал в щепки – такая силища...
В тот же миг мальчишкам показалось, что они взмыли в воздух, словно «Гордый» вовсе не судно, а самолёт, который с большой высоты падает вниз. Это катерок наскочил на большую волну, накренился, его сильно тряхнуло, разворачивая в противоположную сторону от курса. Мотор натужно взревел на полных оборотах, пытаясь справиться с водной стихией, но следом идущая волна ударила его с новой силой и, подняв, потащила за собой вниз. «Гордый» провалился в водяную чашу, как в неожиданно открывшуюся пропасть, затем выскочил наверх, и какие-то секунды винт его крутился в воздухе, ревя, как турбина самолёта.
– Чайник держи, – закричал Викентий и первым же бросился к плитке, успев чуть ли не на лету поймать сползающий чайник и сдвинуть его с опасного края.
Антошка, бледный и вконец перепуганный, тихонечко заплакал, схватил брата за рукав.
– Викеша, шкоро приплывём? Меня укачало.
– Скоро, теперь уже совсем близко.
Антошка продолжал хныкать.
– Моряком не буду, лучше шофёром штану.
– А я, братишка, только в мореходку. Стану на сейнере или на траулере ходить.
– По морям – по волнам,
Нынче здесь – завтра там...
Это неожиданно для всех запел Антошка. И в тот же миг катер вновь сильно тряхнуло. Антошка тихонечко завыл.
– Что ты за человек, то поёшь, то плачешь, – рассердился Викентий.
– Я-жык-к при-ку-шил...
Викентий обнял брата.
– А ну высунь язык.
– Жачем?
– Подуть надо, чтобы не болело.
Антошка с готовностью исполнил приказ.
– Полегчало?
– Ага, полегчало.
Вдруг заглох двигатель, стало непривычно тихо, только, как и прежде, хоть и послабее, катер кидало из стороны в сторону, и что-то твёрдое било о борт.
– Ой, может, мы о дно колотимша, – прошептал Антошка и, опустившись на колени и приложив ухо к деревянному настилу, стал вслушиваться в странные звуки.
Викентий с Вовкой тоже переполошились и, не сговариваясь, бросились к лестнице. В тот же момент дверь кубрика распахнулась, и в проёме, загораживая свет, показался дядя Саша.
– Эй, юнги, что притихли, что на лестнице делаете? Трухнули, небось? Ничего, пройдёт. Я свой первый шторм на всю жизнь запомнил. А это разве буря, так себе, волнение ниже среднего. Давайте, юнги, живенько собирайтесь. Прибыли к месту назначения, скоренько чаю попьём – и за работу. Вам сюда, мне туда. Но завтра к семнадцати ноль-ноль чтоб как штык были. Ждать не смогу. Давайте, давайте, дорогие мои, пошустрите, а то на передвижку[1] опоздаете. Вы на 105 километре сойдите. До Ивана Тимофеевича недалеко, пешочком за часик дойдёте, дорогу посмотрите, увидите, как мастера тоннели работали. И привет от меня старику, низко кланяюсь.
Дорога давно бездействовала. Поставили у Иркутска плотину, вода поднялась и затопила старую Кругобайкальскую железнодорожную ветку. Новый путь пустили в обход, а от прежнего остался лишь отрезочек, самый красивый, с многочисленными тоннелями, запасными путями, мостами-галереями, переходами и защитными стенками от частых камнепадов. С тех пор, как закрыли на Кругобайкальской регулярное движение, места эти сильно обезлюдели. Остались только старожилы. Деды их тут родились, жили по разъездам, работали в больших посёлках, в Слюдянке или Култуке, возвращаясь домой к выходным дням. Потому на разъездах всё больше старики остались. Молодёжь редко заглядывала в эти места, которые начали постепенно превращаться в дачные посёлки.
Передвижка была старенькая, то и дело жалобно скрипела в пути, как будто жаловалась на своё житьё-бытьё. На спусках и крутых поворотах, когда приходилось медленно сползать, огибая скалы, мотор работал еле-еле. На подъёмах машинист давал полный газ, вагончик набирал скорость и словно оживал, резво прибавляя ходу.
Путь был проложен недалеко от берега, а в некоторых местах и того ближе. Море продолжало штормить, белые языки волн выбегали далеко на берег, и, когда рельсы подходили совсем близко, казалось – волны проглотят и их.
Мальчишки прильнули к стёклам, с интересом наблюдая за старинными, оставшимися ещё с начала века станционными постройками – аккуратненькими, словно с картинок, деревянными домами, более походящими на особняки знатных господ, чем на станции. На одном из поворотов они увидели следы страшной аварии, которая произошла здесь когда-то. Огромный кусок скалы обвалился в Байкал, унеся с собой рельсы и вагоны. И даже в ненастную погоду можно было различить под водой следы катастрофы: вагонные сцепки, платформы, пары колёс.
Впереди показался тоннель, и через минуту передвижка вползла в его чёрную дыру. Разговоры смолкли, стало тихо-тихо, только глухой стук колёс да капли воды, сочившиеся с потолка тоннеля и барабанившие по крыше передвижки, нарушали этот покой.
В лицо ударила сырость, и сквозняки тут же нагнали в вагончик прелые запахи давным-давно заброшенного строения. Стало слышно, как свистит ветер, с размаху налетевший на передвижку.
Но вот чернота стала медленно растворяться, и вагончик, оставив позади это царство тьмы, вырвался на свет. Мальчишки облегчённо вздохнули.
На 105 километре они сошли и, переждав, пока не тронется вновь передвижка, двинулись в путь.
Идти было не очень удобно. Тропка вдоль путей заросла травой, к тому же она петляла вверх и вниз, и очень скоро Антошка захныкал, что устал.
Викентий и Вовка подстроили шаг под ширину шпал, а Антошка, поддерживаемый братом, семенил по стальной рельсине. Он заметно повеселел и не скрывал радости, что стал выше всех. Эти неудобства, однако, не мешали мальчишкам без умолку болтать и глазеть по сторонам.
– А я уже был здесь на экскурсии с классом, – сказал Викентий. – Николай Николаевич, наш учитель географии, рассказывал много интересного. Вот, глядите.
Викентий показал на обходной тоннель-арку. Он высился чуть поодаль от основной магистрали, был выложен лесенкой, на каждой ступеньке которой за долгие годы разросся целый сад: маленькие деревца, полевые цветы и самая обыкновенная трава.
– Здесь второй путь проходил. Во время войны рельсы разобрали и отправили в Сталинград. По нашим, сибирским, рельсам ехали военные эшелоны. А ещё Николай Николаевич говорит, что Кругобайкальский участок был единственным на всём великом сибирском пути, где уложили специальные утяжелённые рельсы и полномерные шпалы. Я где-то читал, что всего здесь прорубили 38 больших и маленьких тоннелей. В самых длинных установили электрические сигнальные колокола, телефоны и освещение. Даже специальные ниши для охранников построили.
– Ой, шмотрите, шмотрите, – крикнул Антошка и побежал к высокой каменной стенке, выложенной на скале, нависшей прямо над железнодорожным путём.
Мальчишки бросились за Антоном. В этом месте дорога шла по морскому берегу, искусственно поднятому и забетонированному строителями. Большие камни-валуны, на первый взгляд, уложили как попало. На самом деле в этом строении был свой строгий порядок.
– Циклопическая укладка, – с видом знатока пояснил Вовка. – Раньше так строили крепости.
Попадались тоннели-братья. Их прорубили в сплошных скальных массивах, лишь маленький просвет отделял выход одного от входа другого. Трудно было поверить, что все это сделали человеческие руки. Мальчишки, враз притихшие, заворожённые всем этим, долго стояли на маленьком пяточке между тоннелями-братьями, куда редко заглядывало солнце.
...Заросли чёрной и красной смородины первым обнаружил вездесущий Антошка. Спелые ягоды свисали гроздьями, как будто специально ожидали путешественников.
Антошка при виде такого богатства расцвёл в улыбке и без лишних слов бросился собирать обильный урожай. Но от первой же горсти красной смородины он вдруг скривился, лицо его вмиг стало жалким и обиженным.
Вовка и Викентий не удержались от смеха.
– Кто же горстями!
– Эх, Антон, Антон. Погубит тебя жадность.
– Не шмейтешь, я ешть хочу. Викентий, я ешть хочу!
– Потерпи, скоро придём, у деда Ивана и поедим, а пока ягодой подкрепись.
– Кишлая...
– Чёрную выбирай, красная ещё не поспела.
...Дед Иван жил на 105 километре. Дом стоял на взгорке между трёх высоких разлапистых сосен. Они поднялись высоко-высоко над крышей, и казалось, кроны деревьев вот-вот сомкнутся над ней. Но если бы не пасмурная погода, то можно было бы увидеть, что и солнца, и тепла его здесь предостаточно.
Викентий развязал рюкзачок и достал какой-то свёрток. В нём оказались три белоснежные кепки, оранжевые галстуки, доставшиеся ему от студентов, которые отправились в Листвянку в поход. Викентий вызвался довести их до бухты Песчаной и был награждён фирменными кепками.
– Двинулись, – скомандовал Викентий, и мальчишки дружно затопали в гору.
На калитке ребята увидели пятиконечную звезду.
– В семье фронтовик – пояснил Викентий, поднимая засов.– Айда, дед Иван собак не держит, не бойтесь.
В дверь дома постучали несколько раз.
– Входите, кто ни есть, – послышалось в ответ.
Мальчишки зашли.
Дед Иван сидел на табуретке перед телевизором.
– Здравствуйте, Иван Тимофеевич. Это мы, по делу. Вовка – мой товарищ из Иркутска, а это Антон. А поедем домой мы завтра к вечеру, если не возражаете, конечно, – выпалил Викентий.
Дед Иван был небольшого роста, сутуловат, в спортивных шароварах, рубахе навыпуск, в тапочках на босу ногу.
Он подошёл к мальчишкам, серьёзно пожал руку каждому.
– Проходите, хлопцы. Викентий, ты по знакомству за главного, командуй. Чай, хлеб, масло, варенье знаешь где. Сметанка в подполье, сам слазь. Давай, братва, располагайся. А я кино смотрю, такое дело, – оправдывался дед Иван. – Фильм больно хороший, оторваться не могу. Вечером смотрю, днём – второй раз, повторяют. А чего, на пенсии казак, знай дави подушку.
– Я тоже хочу, дедушка.
– Антошка, не стой над душой.
– А чего, Викеша, пусть себе глядит. Военная картина. Полезай, Антон, ко мне на колени. Старшаки без тебя справятся.
За печкой Вовка шепнул Викентию на ухо:
– Слушай, я-то думал, Иван Тимофеевич – ого-го какой богатырь! А он маленький такой – и на коня не влезет. Неужели и правда герой?
– Не сомневайся. Я вначале тоже так думал, а когда узнал... Знаешь, какие чудеса он творил?! То-то. В разведке воевал, не где-нибудь. За то и шашку именную получил.
Когда кончилось кино, Иван Тимофеевич и Антошка уселись за стол.
– Будем чаи гонять?
– Будем, – подтвердил Антошка.
– Погодите, – вмешался Викентий. – Вначале дело, потом хлеба.
– Ишь, что придумал. Мы с внучиком проголодались. Верно, Антон?
– Верно, – подтвердил Антошка, принимая игру.
– Викентий, едете завтра?
– Завтра.
– Ну, от и симпатично. Хоть с людьми поразговариваю. Супруга наша, женщина серьёзная, малоразговорчивая, Варвара Терентьевна, вторую неделю пребывает в Иркутске у дочки. Скукотища одному. А ты сразу: дело да дело!
– У меня поручение от школьной дружины, – настаивал на своём Викентий.
Дед Иван развёл руками.
– Айда, Антон, во двор. Тут дело дружинное, нам вдвоём не совладать. Только недолго, чай остынет. У меня всегда так: пока один дома – сыт, гости придут – голоден становлюсь, мочи нет.
Дед Иван засмеялся и направился к выходу.
Во дворе Викентий скомандовал Вовке и Антошке стать в строй и чётким шагом направился к деду Ивану, и отдал ему салют.
– Иван Тимофеевич! Докладывает председатель поискового отряда 8 «А» класса Викентий Ивлев. Ваше именное оружие – шашка передана в школьный музей. Совет дружины принял решение принять вас, героя Гражданской войны, в ряды нашего поискового отряды...
От неожиданности дед Иван попятился, осматривая своё домашнее одеяние.
– Постойте, казачки, постойте. Что ж вы раньше не сказали о деле-то...
Иван Тимофеевич проворно засеменил в дом. Он долго не возвращался, мальчишки серьёзно забеспокоились, уж не случилось ли что, но вот двери распахнулись, появился дед Иван. Мальчишки ахнули – вся грудь его была в медалях и орденах.
Дед Иван звонко щёлкнул каблуками стареньких сапог, поправил выцветшую гимнастёрку, пилотку и вдруг... захохотал.
– Ох, уморила старуха. Чуете запашец? Кавалерийскую амуницию в сундук с нафталином уложила и гимнастёрку с медалями туда же...
Оробевшие мальчишки стояли как вкопанные.
Дед Иван тогда выхватил палку, что подпирала бельевую верёвку, уселся на неё верхом, словно на коня, и, громко свистнув, начал прыгать по двору.
– Кто казак, садись сзади!
– Я, я казак, – первым подал голос Антошка, и вот уже вдвоём они носятся по двору, гикая, свистя, размахивая руками, сжатыми в кулак, словно сжимают шашки.
– Тпрр-уу, приехали.
– Ещё хочу, – взмолился Антошка.
– Извиняй, казачок, не могу больше, сердцебиение. Перед ужином ещё разочек проскачем. Эх, жалко Варвары Терентьевны нет. По такому поводу побаловала бы нас сладкими пирогами. Ну да ничего. Мы и сами с усами. Айда чаи гонять да разговоры разговаривать.
– Дело, значит, такое, – начал свой рассказ дед Иван. – Мы с Варварой Терентьевной познакомились у белочехов. Как доведёт меня дорогая супружница таблетками да микстурами, я её по старой памяти белянкой ругаю. Тоже история. Вышло так.
Бои предстояли жестокие, это мы в разведке сразу поняли. Ни сна тебе, ни отдыха. Хоть и били колчаковцев да белочехов в хвост и гриву, но и они, приходилось, жали, понимали, что деваться некуда.
И вот, казачки, какая дислокация выходит. Ангара. На левой стороне белые целыми днями шныряют, укрепления возводят. А мы на другом берегу, слева и справа по батальону – фланги будут удерживать, коли беляки полезут, а коли реку форсировать начнём – помогут закрепиться. Такую задачу перед нашим Первым ангарским партизанским полком поставили – переправиться на противоположный берег реки и ударом с юга на Братск помочь полку Бурлова овладеть городом.
Перед наступлением денёк-другой на отдых выпадает, чтоб солдатики поспали, кони отдохнули, себя в порядок прибрать. Так, да не так для разведки. Что ночь, что день – отступление или атака. Разведка дай, разведка узнай, донеси, доставь. Тут уж ничего не попишешь, казачки, служба. Зато почёт и форс!
Вот вызывает меня сам начальник штаба и говорит: «Ты, Ванюша, прирождённый разведчик. Службу несёшь отменно – и хитёр, и опытен, и смел».
После слов таких мне хоть к чёрту на рога – ничего не страшно. А начштаба адъютанту приказал чаю принести с вареньем.
Сели мы за стол, попиваем чаёк, начштаба интересуется, как у меня личная жизнь, то да сё. Отвечаю, а сам думаю, не для того разведку вызвал.
Потом помолчал и говорит: «Как Иван Тимофеевич мыслишь на ту сторону перебраться, чтобы берег вблизи осмотреть, чего там противник наворотил, где послабже, где посильнее оборона? И в расположении побывать неплохо».
Мог бы я, конечно, и десяток способов назвать, как незаметно ночью или днём на вражескую территорию проникнуть, но не стал. Подумать, дескать, надо. И правда, чего с бухты-барахты начальству выкладывать.
– Полдня хватит? – спрашивает начштаба.
– Хватит, – отвечаю.
И вот что интересно, казачки, план у меня прямо там созрел. Случается такое, осенит вдруг. Со своей разведкой я его только уточнил, подправил, роли распределил.
...На рассвете на нашем берегу тревога – шум, пальба, гам. Беляки в ружьё, к бою изготовились, в бинокли зыркают, высматривают. И видят: человек к ним плывёт с той стороны. Это я и был. А красные, понятное дело, не хотят, чтоб перебежчик благополучно добрался – пару раз даже пушечкой шибанули. Для виду, понятное дело, в белый свет как в копеечку. Только от снарядов я маленько ошалел – хоть и клали в стороне, а по воде от разрывов волны и грохот.
Выбрался я на берег, упал и лежу, прихожу в себя, а глазами шарю. Ага, пулемётная точка. Пушка не наша, по срезу и цвету видать – английская или японская. Это одна дума. А другая страх нагоняет. Наслышаны были про их штучки в контрразведке. Ладно, думаю, пока живы – не помрём, нечего раньше времени хоронить себя, на этом свете дел ещё много. Пока главное – глазеть побольше и запомнить.
Только я об этом подумал, они тут как тут. Взяли меня под ручки и на телегу бросили.
Привезли в штаб. Домина большой, кругом охрана. Ну, говорю сам себе, влип Ванюша. Отсюда не удрать, подстрелят вмиг. Обыскали меня и повели в дом, а там в кабинет заводят. За столом полковник. Важный – с плеча аксельбант, на груди медали. А провожатые мои с почтением: «Ваше высокоблагородие, перебежчик доставлен».
Полковник – сама вежливость.
– Ну-с, почему бежали? Кто таков?
Отвечаю:
– Иван Тимофеевич Драпак.
Он знак подал – мне стул под ноги, усадили, в сторону отошли, но глаз не спускают, затылком чувствую, опасаются.
А полковник помолчал, а потом и говорит, фамилия, мол, у тебя странная, никогда такой не слыхал.
– Точно, ваше высокоблагородие, – отвечаю. – Я тоже не слыхал. Фамилия от батьки перешла, а ему от деда. Может быть, предок драпака частенько давал?
Полковник ко мне близко-близко наклонился и шёпотом:
– А ведь и ты драпанул, понимаешь?
– Понимаю, – отвечаю. – Радости в окопах гнить нету, третий год с винтовкой бегаю. Ни поспать, ни поесть. Собачья жизнь, не человеческая, а тут опять заварушка назревает. Сердце чует, что погибну ни за грош. Мне бы до дому.
Полковник задумался, потом говорит – домой мы тебя, дескать, можем отпустить, даже коня дадим, провианту на дорожку дальнюю, если я им помогу и всё честно расскажу. И перво-наперво – какая заварушка меня пугает?
– Я, – говорю, – рад стараться, ваше высокоблагородие. Всё мне известно, потому что служил не где-нибудь, а в разведке.
Полковник глаза вскинул – такая удача.
– А не врёшь, Драпак? – спрашивает.
– Никак нет, ваше высокоблагородие. Хочу из окопов живым уйти.
– А как докажешь?
– Как хотите, – говорю. – Хоть в стрельбе, хоть на коне.
Вот, казачки, потеха была. Окружили со всех сторон. Вначале в мишень стрелял, потом на коне выкрутасы разные показывал, ну и борцов ихних уложил на землю скоренько. Даром что худой был, не тело, а жила.
Назад меня, в кабинет. Докладывают, так, мол, и так, ваше высокоблагородие, точно из разведки, такие штучки только там могут делать. А если не из разведки, то всё равно солдат он непростой.
Полковник на меня зырк-зырк.
– Ну, рассказывай, любезный Иван Драпак, сколько сабелек у вас на берегу, кто командир, есть ли пулемёты, пушечки.
Тут я удивление разыграл.
– Ваше высокоблагородие, плохо разведка работает. Не знаете, что ли, ещё вчера главные силы партизан перегруппировались на левый фланг, чтобы послезавтра, в крайнем случае через два дня врезать в том месте, где вы и не ожидаете.
Полковник от такого сообщения удивился очень.
– Левый фланг у нас на десять километров растянулся. В каком месте точно?
– Это мне, – отвечаю, – неведомо.
Он замолчал и тихо так, как будто сквозь зубы, говорит: «Не могут красные не учитывать, что на левом фланге у нас естественные преграды – сильное течение и крутые берега. Врёшь, солдат, не станут они войско топить».
Второй раз мне страшно стало, но я и бровью не повёл. Тут игра не на жизнь, на смерть. Вы спросили, мол, мы ответ держали. Хотите – верьте, хотите – нет, а только завтра же на центральном участке фронта вы ни одного бойца не найдёте.
– Ладно, – говорит полковник. – Отведите его в соседний кабинет, чтобы был под рукой для уточнений.
Охрану поставить приказал.
Ну вот, думаю, счастье какое, охрана персональная. Сижу в соседнем кабинете, мне туда поесть принесли. Голод утолил, покурил, и даже веселее стало. Пока всё чин-чинарём. Ещё не поверили беляки, а может, и вовсе не поверят, но чуток засомневались. Крути ни крути, штаб мой рассказ должен проверить, проработать, ну словом, принять или отбросить, чтобы в ловушку не угодить... Скорее всего, начнут проверять, время потеряют. Где проверить невозможно, начнут гадать. Может, даже разведку боем проведут. В любом случае мы уже в выигрыше.
Дверь скрипнула, заходит девушка. Ой, казачки, красивая такая, что с первого взгляда влюбился. И думать перестал, где нахожусь, чуть свидание не назначил. Как, говорю, красавица, тебя сюда пропустили?
Она плечиком пожала, объясняет, что здешняя, из Братска, у полковника служит и убирает. Тут я огорчился. Всё-таки в этом логове чего хорошего ждать можно, видать, не нашей закваски. Придётся повозиться, чтобы перевоспитать.
Она мне тоже вопросик:
– Почему стража у дверей?
– Меня, – говорю, – стерегут.
Она взглянула так с прищуром и спрашивает, что я за птица, если так охраняют.
Ну, думаю, специально девку прислали, чтоб выведать у меня все секреты. Только меня на мякине не проведёшь. Перебежчик, мол, от красных. Пою в ту же дуду, что и у полковника на допросе: только что план наступления красных раскрыл, за то обещали дать коня, добрых харчей и отпустить на все четыре стороны, а сейчас сижу, отдыхаю.
Варвара в лице сразу переменилась, поближе подошла да как треснет меня по лицу, потом ещё раз. Иуда, говорит.
Охрана шум услыхала, в дверь. Что происходит? Я молчу, стыдно, девка поколотила. А Варвара как ни в чём не бывало убирает и приговаривает – приставал перебежчик, ишь, пленный ухажёр.
Охрана пригрозила и за дверь.
Эх, думаю, ерунда получается. Кажись, девка не врёт, от души меня хлестанула. Объяснить бы ей всё, да нельзя.
Как раз полковник опять к себе потребовал. Сказал я Варваре: «До свидания» и пошёл.
Захожу в кабинет. Полковник спрашивает:
– Карту читать умеешь?
– Как же, – говорю, – для разведки дело привычное.
Он меня пальцем поманил, чтоб я расположение частей показал.
Я к карте склонился и тут понял, что живым мне отсюда не выбраться. Оперативку передо мной раскинули, на ней всё до пулемётика отмечено. Значит, не опасаются, что сбегу. Может быть, сразу же тут и прихлопнут. Тошно вдруг стало, в глазах потемнело. Одно утешенье – вспомнят словом добрым, был, дескать, Иван Тимофеевич, разведчик партизанского полка.
Генералу я, конечно, ложные позиции показал.
– Спасибо, – говорит он, – солдат Драпак. Иди с богом на все четыре стороны, куда глаза глядят.
И адъютанту:
–Дайте ему коня и провианту на двое суток.
Только я из кабинета вышел, смотрю – Варвара из соседнего кабинета, где я сидел, выглядывает. А больше ничего не помню, меня сзади по затылку тюкнули.
Очнулся в подвале.
Гадостно, во рту всё пересохло, голова гудит, сыро, темно, дышать нечем.
Ох и били меня изверги в контрразведке. Полковник, наверное, мне не поверил, приказал вытрясти правду любой ценой. Вот они и старались, а я на своём стоял. К вечеру меня в подвал бросили, на рассвете, говорят, если не одумаюсь, пытать будут. Ремень с меня сняли, пуговки на штанах обрезали, чтоб я не убежал. Куда там. Оконце махонькое, стены толстенные, дверь прочная, славный мастер сработал. И часовой к тому же.
Лежу я так, от боли корчусь да про жизнь свою размышляю. Обидно ведь, мало годочков пожил, ничего толком сделать не успел. Эх, неладица-нескладица.
Ночь тихая, каждый шорох, шажок сквозь решёточку слышен. Пробовал я с часовым поговорить, куда там, ругнул меня пару раз, на том дело и кончилось.
Потом чую шепоток у дверей, потом погромче. Один голос грубый такой. Ясно дело, часовой, а второй голосочек мягкий, ласковый. Девка! И сердце прямо так ёкнуло. Варвара?!
Потом всё стихло, а ещё минуты через две слышу, что-то тяжёлое на землю шлёпнулось. Засов потихоньку отодвигается, и на пороге, точно, Варвара стоит.
Обалдел я от радости, теперь и помирать не страшно. Броситься хочу к ней, обнять, но не могу, штаны-то не держатся!
Она мне:
– Солдатик, живой ли?
– Живой, – отвечаю.
– Ну-ка помоги, – говорит, – охрану втащить да связать ему руки-ноги. Оглушила его.
Скоренько сделали это, я в его одежду переоделся. Обнял Варвару, и как влюблённые мы от белых за дозоры пробрались.
Вот, казачки. Потом воевали, потом свадьбу сыграли. А за ту разведку наградили меня грамотой и именным оружием.
Мальчишки слушали рассказ молча, не прерывая и не переспрашивая деда Ивана. А когда тот закончил, Антошка вдруг залез к нему на колени и громко-громко заплакал.
– Ты что, казачок? – удивился Иван Тимофеевич и обнял пацана. – Вот и из вас солдаты добрые вырастут. А будешь плакать, только на кухню или в обоз попадёшь. Скажите-ка мне лучше, Капитолина Львовна здорова ли?
– Тётка Вовкина, – уточнил Викентий.
– Родственники, значит. Повезло тебе, паря. Вот, казачки мои, кто герой, так это Капитолина Львовна.
– Тётя Капа? – неуверенно переспросил Вовка.
– Тётя Капа, тётя Капа, – дед Иван сердито цыкнул. – Не тётя Капа, а Капитолина Львовна, младший сержант медицинской службы. В войну с фашистом восемнадцать раненых бойцов на себе выволокла, в том числе и вашего покорного слугу. Её расспрашивать надо. Эх вы, следопыты, рядом с героем живёте, а ничего не знаете. Я вот ей гостинцы соберу, медку да ягоды. Доставите по адресату в целостности и сохранности. Поклонитесь, скажите, дед Иван послал. И ещё «спасибо» передайте за пионы с Байкала.
Мальчишки удивлённо переглянулись.
– Да-да, за пионы. Варвара Терентьевна тогда приболела, а Капитолина Львовна с дядей Сашей, который в Маритуй шёл, послала цветы с той самой пионовой поляны, что в ваших местах славится. Увидела их супруга моя дорогая, улыбаться начала, вроде полегчало.
– Ладно, ребята. Чаю попили, лясы поточили, а теперь делу время. Антон, тебе задание наиответственнейшее, давай во двор с метлой. Викентий, на тебе поленница, а ты, Владимир, за водой сходи. Сейчас будем баньку топить, попаримся перед ужином. Ох, негодники, погодите, вениками вас отхлещу...
...К причалу мальчишки прибыли без опозданий. «Гордый» поджидал их у причальной стенки. Антошка бросился к катерку, крича на бегу: «Дядя Шаша, дядя Шаша, вам привет от деда Ивана».
Дядя Саша радостно обнял мальчишек.
– С благополучным прибытием, юнги, на борт корабля. Как там Иван Тимофеевич, здоров?
– Здоров.
– В гости звал.
– Спасибо. Вот выберу денёк и махну в баньке попариться. А то давайте вместе... Ну что, все в сборе, отходим. Ползите в кубрик.
– Дядя Шаша, в кубрик мы теперь не полежем, – серьёзно сказал Антошка. – И дрейфить не будем. Дед Иван шкажал, что ешли вшего бояца, в шолдаты не вожьмут, а только в обож или на кухню.
– Тогда держаться крепче. Викентий, последи за братом, он теперь храбрец, ему море по колено.
Катерок знакомо чихнул мотором и, развернувшись, полным ходом пошёл домой.
На пирсе в Листвянке было много народу: встречали учёных, которые почти месяц работали на Ушканьих островах. Они выходили из кубрика бородатые, заспанные, но, увидев родных и близких, улыбались, а сходя с трапа, на прощанье хлопали дядю Сашу по плечу.
– Наш тоже вштречают, – закричал неугомонный Антошка, первым разглядев в толпе мать.
– Ах вы, мои путешественники дорогие! С благополучным прибытием на родной берег. Я тут без вас извелась совсем, уж больно самостоятельные стали. А мне чудится всякое в пустом доме. Вовочка, ты сегодня у нас заночуешь, Капитолину Львовну вчера в больницу положили. Вчера, видишь, какая погода была. Давление, говорят, скакнуло, да и возраст. Очень уж она не хотела без тебя дом покидать, врачи настояли. Матери я уже позвонила, завтра приедет. Ты, парень, не хмурься, не переживай, поправится тётка. Она в больнице, может, и отдохнёт от печки и посуды. Самим-то вам помочь старшим некогда, больше нас занятые. Завтра в больницу сходим, навестим.
Всю дорогу Вовка шёл молча, пиная мелкие камешки и поглядывая на часы. У самой калитки он замешкался, окликнул Викентия.
– Викентий, поляна, где пионы растут, далеко? В какую сторону идти?
– Ты что, сдурел?! Скоро совсем стемнеет. Заблудишься.
– Мне надо, Викентий, понимаешь, очень. Хотя бы один, самый маленький цветочек принести тёте Капе.
– A-а, ну так бы сразу и говорил. Ладно, пойдём пока в дом. А Антошке, смотри, ни слова, обязательно проговорится. А матери тем более, узнает – в жизнь не пустит. Эх, ружьё бы прихватить, да батя увёз в тайгу, шишкарит. Ничего, как-нибудь доберёмся. От ужина не отказывайся, кто знает, когда назад придём. Я окошко перед сном приоткрою, через него и сиганём.
...Одевались в темноте, осторожно, чтобы не разбудить мать и Антошку. Бесшумно спустились во двор.
– Вовка, постой. Я топорик прихвачу, – подумав, сказал Викентий. – Мало ли что, пригодится.
Вовка вспомнил дяди Сашины рассказы: «...Случалось за посёлком не только дикую козу, но и лисицу, изюбря и даже медведя увидеть. Помнишь, как в твой прошлый приезд шатун в Листвянке протопал? То-то, Вовка, без нужды да по сумеркам в тайгу не шастай».
Вовка тихонечко подобрался к поленнице и взял увесистый дрын.
Дорога шла всё время в гору, мальчишки несколько раз останавливались передохнуть. Прислушивались – не крадётся ли кто-нибудь вслед?
Как ни темно было, а таёжная темень гуще.
– Викентий, не потеряться бы.
– Рядом иди и время времени чего-нибудь говори, тогда не разбредёмся.
– А чего говорить?
– Ну... сам придумай.
Здесь, за посёлком, было тихо-тихо. Так, что, казалось, слышно, как бьётся собственное сердце.
– Викентий.
– Чего?
– Ничего, это я так, для проверки.
– Ты вот чего, Вовка, как на поляну придём, не суйся вперёд – провалишься в шурф, ищи тебя потом. Цветов сам соберу.
– Ладно.
Сзади послышался какой-то шорох. Вовка схватил Викентия за руку, сердце забилось быстро-быстро, а ноги стали ватные. Казалось, ещё шаг – и он упадёт.
Викентий, там кто-то крадётся. Я слышал, за нами кто-то крадётся! Может быть, медведь?
Мальчишки остановились и долго прислушивались, но было по-прежнему тихо. Однако стоило им продолжить путь, подозрительный шорох послышался вновь. И от этого в непроглядной темени становилось жутко.
– Ой, Викентий, я, кажется, боюсь. Я не трушу, но очень страшно, – признался Вовка. – Дядя Саша такое рассказывал, будто медведь в посёлок забредал. А вдруг это он?
– Скажешь тоже, медведь. Он, небось, топает ай да ну, только треск идёт. А если так страшно, давай назад.
Вовка замолчал.
– Нет, цветы нужно принести обязательно.
Теперь шорох стал настолько явственно слышен, что перепутать его с другими таёжными звуками было просто невозможно.
Вовка не выдержал и, превозмогая страх, швырнул в преследователя дрын. И в ту же минуту подозрительный и страшный шорох ответил чистым собачьим визгом.
Мальчишки остолбенели. Из темноты, скуля, поджав хвост, вышел Фордыбач.
– Фордыбач, миленький, ко мне, – закричал Викентий, кинувшись навстречу псу. – Ушибли тебя, а зачем хитрил, зачем без спросу дом оставил?
Фордыбач изловчился и лизнул Викентия в нос.
– Подлизываешься! Ладно, пойдём, втроём веселей.
Вовка тоже погладил собаку, как бы извиняясь за нечаянно причинённую боль.
Мальчишки уходили всё дальше и дальше от жилья, и скоро лишь маленький огонёк на башне котельной мог подсказать, где остался посёлок. Каждый из них думал сейчас о важных вещах. Викентий – о том, что Вовка надёжный и смелый парень, и что он, Викентий, хоть родился и вырос тут, вряд ли бы отважился сам отправиться в эту пугающую темень. Вовка гордился дружбой с Викентием, который без лишних слов приходил на помощь в самых трудных ситуациях. Вовка улыбнулся и взял Викентия за руку. Он представил себе, как улыбнётся тётя Капа, увидев рано-рано утром пионы с Байкала – яркие, нежные, волшебной силы.
А маленький огонёк где-то там внизу светил и светил, не пропадая и не
[1] Передвижка – это маленький, в один старенький вагончик поездок. На нём установлен двигатель внутреннего сгорания, и вагончик бежит, словно автомобиль, но только по рельсам. Гоняют его дважды в день, чтобы людей на работу привезти да обратно доставить.